Колышкин, командир штурмовой авиадивизии, Герой Советского Союза, герой Испании — агент абвера!
— Вот-вот! — словно не замечая моего возмущения, цедит сквозь зубы лейтенант. — Именно в Испании он и стал агентом абвера, а если бы он не
погиб геройской, как вы говорите, смертью, он сейчас тоже сидел бы передо мной.
Что это? Фарс или трагедия? У меня темнеет в глазах. Словно заметив мое состояние, лейтенант быстро спрашивает:
— Вы летали к нему в Гродзянку в июле месяце. С какой целью? Какие сведения вы ему передали?
— У вас, лейтенант, дикие представления о режиме поведения летчика в прифронтовой полосе. Вы думаете, что любой летчик в любое время может
сесть в свой самолет и слетать куда ему вздумается? Как бы не так! Я летал в Гродзянку по приказу своего командира, и об этом есть запись в
журнале боевых заданий. А сведения, как вы изволили выразиться, представляли собой планы взаимодействия нашего полка с дивизией Колышкина.
— И в эти планы вы вложили и свою информацию!
— Каким образом? Пакет был опечатан. Да и Колышкин его даже в руки не брал, а сразу приказал отдать его начальнику штаба.
— Колышкин — опытный враг. Да и вы, Злобин, я вижу, считаете себя крепким орешком. Но не забывайте, вы в Смерше! Здесь и не такие орешки
раскалывают! Нам известны все ваши приемы. Однако вернемся к факту вашей вербовки. При каких обстоятельствах она произошла?
— Вы хотите, чтобы я начал сейчас наговаривать на себя и на покойника? Не добьетесь. Никакой вербовки не было и быть не могло. Если на то
пошло, я и общался-то с генералом Колышкиным за все время не больше часа в общей сложности.
— А больше и не нужно было. — Глаза лейтенанта буравят меня как сверла. — Ни к чему резиденту подолгу общаться с рядовым агентом. Все
задания вы получали и информацию для абвера передавали через третье лицо. Вы сами упомянули здесь, в этом кабинете, его имя.
Лейтенант берет лист бумаги, на котором он несколько минут назад делал записи, и смотрит на меня, победно улыбаясь.
— Колышкина Ольга Ивановна, военврач третьего ранга.
Интересно, табурет привинчен к полу или нет? Скорее всего нет. Это помещение не было изначально предназначено для допросов. Пусть со мной
делают что угодно, после того как я убью этого следователя и уничтожу документы. Мне все равно, я свое дело здесь сделал. Но Ольгу я им не
отдам. Чуть привстаю и подтягиваю табурет ногой. Так и есть, он не привинчен…
Сзади открывается дверь, лейтенант вскакивает и вытягивается “смирно”.
— Товарищ корпусной комиссар! Следователь…
Вошедший останавливает его жестом и неслышно подходит к столу. Это невысокий, широкоплечий человек, абсолютно седой. Он поворачивается в
профиль, и я вижу, что он сильно сутулый, почти горбатый. Черты лица жесткие, глаза посажены глубоко и смотрят недобро. Он поворачивается
ко мне, и я невольно встаю. На малиновых петлицах горят три рубиновых ромба. Комиссар берет со стола папку и быстро ее пролистывает. Его
колючие глаза снова изучают меня с явным неодобрением.
— Паникер, значит? Да еще и агент абвера!
Он делает несколько шагов по кабинету своей кошачьей походкой и опять останавливается напротив меня.
— Надо же, как умело маскируются враги! Три ордена, двадцать девять сбитых самолетов и при этом прославляет мощь врага и сеет пораженческие
настроения. Такое надо суметь разглядеть! Молодец! — поворачивается он к лейтенанту.