Ну, гады! Рано радуетесь, я жив еще! Три снаряда входят в брюхо ведущему “мессеру” и рвутся там, все калеча и круша. Но и я
отлетался.
В надсадный звук перегретого мотора вплетается скрежет и стук, из-под капота валит дым. А вот пожар мне не нужен. Быстро перекрываю подачу
бензина, и наступает относительная тишина. “Мессеры”-то не ушли. Им очень хочется видеть, как загорится мой “Як”, как врежется он в землю.
Они по очереди заходят на меня и расстреливают, как конус на полигоне. Но мой “Як”, хоть и без мотора, по-прежнему выручает меня.
Управление в порядке. Я маневрирую, сбиваю им прицел, как могу. Но снаряды и пули хоть и не все, но настигают меня, терзают подбитую
машину.
Но у меня уже появилась еще одна проблема. До земли рукой подать. Выбрасываться нельзя — расстреляют. Надо садиться. Но куда? Подо мной
линии траншей, воронки и еще черт знает что. Кажется, впереди, слева, относительно ровный участок. Доворачиваю туда. “Мессеры” клюют меня
еще по разу и отваливают. Куда это они?
А, понятно. Я — над нашим передним краем. С земли бьют по “мессерам” зенитные орудия и пулеметы. А у меня теперь задача простая: не
разбиться при посадке. Шасси не выпускаются. Это даже к лучшему. Хуже нет, чем скапотировать при пробеге. А ямы там вполне могут оказаться.
Буду садиться на брюхо.
Планирую между первой и второй линиями траншей.
Только бы не сесть на минное поле.
Мне “повезло”. На мины я не попал, но неуправляемый “Як” потащило прямо на единственный торчащий посреди ровного и гладкого поля валун.
Вмажусь в него — конец.
Удар! Земля встает дыбом. Успеваю сказать: “Мама!”, и мой “Як”, не перейдя верхнюю точку, с грохотом падает назад, на брюхо. Перевернуться
ему уже не хватило скорости, совсем немного не хватило.
Мертвая тишина. Аж в ушах звенит.
С минуту или две сижу неподвижно. Никак не могу поверить, что все кончилось и я остался жив. Все тело гудит. Болят плечи и поясница. До
меня доходит, что я застыл в том положении, в которое меня бросил рывок вперед, когда “Як” врезался в валун.
Выпрямляюсь и расстегиваю ремни. Пытаюсь открыть фонарь. Его заклинило. Достаю пистолет и рукояткой бью по направляющим. С большим трудом
сдвигаю фонарь до половины и протискиваюсь в щель. Мешает парашют, и я его отстегиваю. На земле он мне не нужен.
— Давай, давай, фашист, вылезай! — слышу я. — Только пистолет-то брось на землю! Хенде хох, Геринг!
У разбитого “Яка” стоит молодой солдат и держит меня на прицеле автомата.
— Я тебе, сопляк, мать твою, в простодушии дышлом крещеную, покажу Геринга! Дай только вылезу, уши надеру!
— Отставить, Жилин! Опусти автомат и помоги выбраться летуну. Свой это.
Из-за самолета выходит сержант с еще одним солдатом. Они помогают мне вылезти из покореженной машины.
Едва я ступаю на землю, как ноги у меня подкашиваются. Сержант подхватывает меня.
— Ранен, летун?
— Да вроде нет. Просто тряхнуло здорово. Все кости болят.
— Давай, браток, поможем тебе дойти.
— Погоди, сержант. “Яку” последний долг отдать надо.
Волоча ноги, обхожу искореженную машину. То, что от нее осталось, назвать самолетом можно, только обладая буйной фантазией. Хвоста нет,
левой плоскости тоже. Правая закручена в штопор, капот разворочен.