Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Прежде всего бросалось в глаза, что аэростатов стало гораздо больше. В небе над Банхиллом они кишмя кишели. Стоило только днем в среду, и
особенно в субботу, с четверть часика понаблюдать за небом, как уж где-нибудь непременно объявлялся аэростат. И вот в один прекрасный день
направлявшийся в Кройдон Берт вдруг остановился и слез с мотоциклета - над Хрустальным Дворцом медленно поднималось гигантское чудовище. Оно
было похоже на приплюснутую луковицу, снизу в небольшой прочной клети помещался аэронавт и мотор, спереди со свистом вращался винт, а позади
торчал сделанный из парусины руль. Клеть тащила за собой сопротивлявшийся газовый баллон - словно шустрый крохотный террьер тянул к публике
осторожного, надутого газом слона. Комбинированное чудовище, несомненно, двигалось своим ходом и слушалось руля. Поднявшись футов на тысячу
(Берт слышал шум мотора), оно повернуло к югу и исчезло за грядой холмов, потом вновь появилось, но уже на востоке крохотным синим контуром, и,
подгоняемое юго-западным ветерком, быстро приблизилось, покружило над башнями Хрустального Дворца, выбрало место для посадки и скрылось из виду.
Берт глубоко вздохнул и вернулся к своему мотоциклету.
Это было только начало - в небесах одно за другим появлялись невиданные доселе чудовища - цилиндрические, конусообразные, грушевидные
аппараты, а однажды в вышине проплыло даже какое-то сооружение из алюминия, которое так ярко блестело, что Грабб вдруг подумал о броне и по
ассоциации принял его за летающий броненосец.
А потом начались настоящие полеты. Однако в Банхилле наблюдать их было нельзя - они устраивались в частных владениях или других недоступных
для публики местах, при благоприятных условиях, и Грабб с Бертом Смоллуейзом узнавали о полетах только из дешевых газеток и кинематографических
лент. Но разговорам не было конца, и стоило в те дни услышать в толпе громко, с уверенностью сказанную фразу: "Непременно получится", - как
можно было биться об заклад, что речь идет о полетах. Берт взял дощечку и четко вывел:
"Здесь изготовляют и чинят аэропланы", - и Грабб выставил объявление в витрине мастерской. Том расстроился: по его мнению, это говорило о
несерьезном отношении к собственному заведению, но большинство соседей, и особенно завзятые остряки, горячо одобрили шутку.
Все говорили о полетах, все твердили в одно слово "непременно получится", но ничего не получилось. Произошла заминка. Летать-то летали -
это верно. В машинах тяжелее воздуха, но они разбивались. Иногда разбивалась машина, иногда - аэронавт, чаще всего - оба. Машины, которые один
раз уже пролетели три-четыре мили и благополучно приземлились, в следующий раз взлетали навстречу неминуемой гибели. Выходило, что они были
совсем ненадежны. Их опрокидывал легкий ветерок, их опрокидывали завихрения воздуха у самой земли, их опрокидывала лишняя мысль в голове
аэронавта. И они опрокидывались просто так - ни с того ни с сего.
- Им не хватает устойчивости, - повторял Грабб вычитанные в газете фразы. - Их мотает во все стороны, пока они не рассыплются на куски.
После двух лет ожиданий и обманутых надежд опыты в этом направлении прекратились; публике, а затем и газетам надоели дорогостоящие
фотографии летательных аппаратов, надоели восторженные статьи об успешных полетах, сменявшиеся сообщениями о катастрофах и зловещим молчанием.
Полеты на управляемых аппаратах прекратились совершенно, даже на аэростатах стали подниматься гораздо меньше, хотя этот вид спорта оставался
весьма популярным, и песок со взлетного поля банхиллских газовых заводов по-прежнему поднимался в воздух, а затем сыпался на газоны и огороды
почтенных граждан.