Всего за 199 руб. Купить полную версию
Ну да, золото партии
Золото было государственным. И сплыло.
Мы уже были в дядином то есть, конечно, моём кабинете.
Ну, хорошо. Положим, есть у меня злато, есть булат. Вы, Владимир Васильевич, всё показали, да только не сказали, что мне с этим добром делать.
Показал я не всё, но лишь главное. А уж что делать не ко мне вопрос. Собственно, у многих состояние, переведи его в золото, и побольше вашего будет. Губернаторы, друзья власти, входящие в Круг те, кто на виду. Но есть и скромники. Живут потихоньку
Разговор Наставника с Недорослем прервала Анна Егоровна:
Иван Петрович, у ворот налоговая инспекция ждет. Вы сами выйдете, или как?
Сам. Явлю себя инспекции.
Видно было, что и Войковичу, и Яцукевовне ответ мой не вполне понравился, они, верно, ждали вопроса, как в таких случаях поступал дядя. Но раз уж назвался хозяином хозяйствуй. А спросить я успею.
Я не спеша шел к воротам. У меня прежде никаких личных контактов с налоговой не было, выдали ИНН, да и все. Но, работая в ресторане, знал о них немало.
Ну, и время, проведенное здесь, в имении, уже начало действовать.
Как вы принимаете гостей? раздраженно сказал налоговик, выйдя из машины. Автомобиль, форд экплорер, для налоговиков штука обыкновенная. За рулем, понятно, водитель, потом налоговик лет тридцати, и дама лет двадцати двух, то ли младший налоговик, то ли, наоборот, старший.
Я огляделся. Чуть позади, шагах в десяти, стояли Владимир Васильевич и Анна Егоровна. Принимали экзамен.
Где тут гости? Не вижу.
Как нам проехать к дому? напористо продолжил налоговик.
Это зависит от того, какой дом.
Не умничайте. Нам поручено кое-что проверить. По налоговой части.
А я-то здесь причем?
Вы обязаны обеспечить полный доступ.
К чему?
Для начала к дому.
Я не хочу, чтобы вы шли к дому и вообще ступали на мою землю. Это понятно? Но если так велит вам долг идите, что вам мои желания. Забора нет, канавка крохотная. Хотите машиной рискните, хотите пешком идите.
Так вы нас приглашаете?
С чего бы это вдруг? Я просто не мешаю вам делать вашу работу. А сам буду делать свою.
Но нам нужно пройти в дом.
Работа такая, понимаю. Решайтесь.
Мы вас оштрафуем. За препятствие. Крупно.
Поторопитесь, а то не успеете и я развернулся.
Подождите! Подождите! кричала женщина. Вы этого дурака простите. Ну, дурак он, так не своей волей сюда послан.
А вы? обернувшись, спросил я.
И я не своей.
Все получат в зависимости от чина и звания, и я вернулся в дом. Прошёл в кабинет. Открыл шкаф с восковыми фигурками. Взял чистую заготовку, тонкие фломастеры и в четыре движения превратил безлицего в налоговика. Потом взял золотую иглу и, ни секунды не медля, вонзил её в левую ягодицу.
Все это я совершил в полной уверенности целесообразности сделанного. И лишь потом подумал, что так сходят с ума.
Хотя физиономия куколки походила на налоговика изумительно. А я художник плохонький. «На боевом посту» к праздникам оформлял, вот и все достижения. Значит, сработало место, время, ну, и я тоже не подкачал. Возможно.
Владимир Васильевич и Анна Егоровна мои чудачества восприняли не только с пониманием, но и с уважением. Даже с капелькой страха.
Я попросил приготовить постные щи и вообще чего-нибудь вегетарианского, и Анна Егоровна с явным облегчением удалилась. Владимира Васильевича я отпустил просто, мол, пусть займется тем, чем нужно. И он ушел в раздумьях. О чем раздумывал о нужных занятиях, о новом хозяине?
Я же наслаждался волей. Как человек, двадцать лет назад научившийся ездить на велосипеде, но потом от велосипеда отлучённый. И вот получил, и не детский, а самый что ни на есть взрослый.
Ну да, как раз двадцать лет прошло. Меня перед школой родители отвезли к бабушке, на море. В Крым, в маленькое селение в десяти верстах от Коктебеля. Бабушка была не родная, троюродная, но ближе родственников на море не было. Или не звали. А она позвала. Вернее, прислала письмо, слышала-де, что Ваня зимой сильно болел, так привозите, солнце, море, рыба, фрукты и вообще Крым это Крым.
Видно, другой возможности оздоровить меня (это доктор говорил оздоровить, мол, после такой болезни съездить на юг необходимо и обязательно) не было, денег едва на жизнь хватало, вот и отвезла меня мама. Зато на самолете, видно денег призаняли. Поездом долго, а я слабенький. Привезла, пожила три дня, и уехала назад, теперь уже поездом, в плацкартном вагоне. А я остался. С начала мая до самого конца августа. Селение было многоязычным русские, татары, греки, украинцы, и я даже нечувствительно выучил сотни четыре татарских слов или даже больше, причем не слов, как таковых, а слов живых мог по-татарски произнести несколько предложений подряд, лишь изредка в случае нехватки вставляя русское. Про украинцев и не говорю. То есть буквально говорить не говорил, не требовалось, но всё понимал. Вот с греческим не сложилось: греческие дети говорили по-русски. Где-нибудь совсем между собой, может, и по-гречески, но на людях всегда по-русски.
Играли, купались на мелководье совершенно без присмотра или так мне казалось, что без присмотра, всегда с нами был кто-то из старших братьев или сестер, лет двенадцати а то и пятнадцати, в шесть лет с копейками разницу не сразу и поймешь. Ел рыбу, фрукты и был счастлив.
А ещё бабушка учила меня видеть и думать. Не колдовству учила, не ворожбе, а именно так видеть и думать. И, где можно выбирать путь. Себе, и никогда другим. Ну разве путь других пересекается с моим, и пересекается нехорошо. Или, напротив, слишком хорошо для них, но не для меня.
Как водится, велела это держать в секрете, но какие в селении секреты Все знали, что бабка моя, Серафима Александровна, не из простых (так и говорили обиняками, не из простых, не решаясь сказать прямо), её уважали, но и сторонились, побаивались. А меня, напротив, не сторонились, а наоборот везде я был желанным гостем, и лучшие куски всегда предлагались мне. Я полагал это вполне естественным, ведь я такой хороший, умный и красивый, но потом понял, что так, через меня, старались угодить бабушке.
Учился я легко, в детстве вообще учиться легко, голова-то пустая, конфликта старого знания с новым нет. Ну, как писать на чистой бумаге, а не на старых газетах, как бывало когда-то.
А потом лето кончилось, и я уехал. С бабушкой не переписывался, она не велела, только раз, на седьмое ноября послал открытку с благодарностями и наилучшими пожеланиями так мама велела. А в декабре она умерла. Это я во сне увидел бабушку, которая говорила, что пора ей идти дальше, а то старость не в радость. А мне быть осторожным, покуда в силу не войду, а когда войду сам пойму. А потом быть ещё осторожнее.
Месяца через три весть о смерти бабушки дошли и до родителей, и они осторожно сообщили об этом мне, напирая на то, что бабушке было восемьдесят восемь лет, и дай всякому столько пожить, да ещё в Крыму. Крым в нашем краю был синонимом Рая, да он и для меня стал Раем, в который, я, однако, возвращаться не спешил. Недостоин пока, и буду ли не факт. Хотя если выбирать между Финляндией и Крымом не сомневался бы ни минуты. Может, и зря, недаром же бабушка призывала к осторожности. Все меняется, и будут ли ко мне дружелюбны татары и украинцы (греки-то, верно, будут)? Да и русские тож. Всё непросто.
По возвращении от бабушки вернулась обыденность. Без моря и солнца. То есть солнце-то, конечно, было, но другое.
И жизнь другая. Никто чужой не радовался мне лишь потому, что я это я. Но, памятуя бабушкины уроки, я видел пути, лежащие передо мной. Не очень далеко, но видел. И выбирал соответствующий. Потом стал как-то позабывать. Четырнадцать лет, пятнадцать, критическое восприятие себя-прошлого, окружающей действительности, и так далее. В армии мне более пригодились начатки татарского. Ну, и навыки прежнего, потому, как пишут в анкетах, я пользовался заслуженным уважением среди товарищей и начальства.