Дара Преображенская - Рассказы стр 8.

Григориан помог одеть платье и сандалии.

 Скажи, чтобы отключили воду, бассейном я займусь позже.  Максимиан подмигнул рабыне.

Констанций поклонился и выступил вперёд к трону. На нём было голубое одеяние, которое сочеталось с цветом белокурых волос. Дафний стоял в стороне.

 Ну, что заставило вас прийти ко мне?  Максимиан смотрел на Констанция.

 Один из лекарей злоупотребляет Вашим доверием.

Император с досадой вздохнул.

 Я так и знал, что их дела совсем не государственной важности. Хорошо, я слушаю вас. Что это за лекарь? Кто он?

 Пантелеймон, как он себя называет.

 Пантелеймон? Да, припоминаю. Это тот самый красивый юноша, который уехал в Никомидию, чтобы похоронить отца?

 Да, это он.

Максимиан усмехнулся.

 Ну и что же натворил этот юноша?

 Он проповедует учение Христа и занимается шарлатанством. Ходят слухи, что, якобы, он исцеляет его именем, поэтому все больные идут к нему. Он обращает их в новую религию, носит старые одежды, словно бродяга, хотя, отец его был рабовладельцем и имел состояние.

 Это  слухи, чем же они подтверждаются?

 Мы сами видели и можем свидетельствовать против него,  сказал молчавший Дафний.

 Что ж, пусть приведут его ко мне.

  А дальше какая участь постигла живописца?  Пантелеймон ещё раз взглянул на икону со светлым ликом Христа. Руки неизвестного художника тонко запечатлели улыбающийся лик Учителя.

 Он ушёл в Грецию, желая избежать гонений. Сейчас же никто не знает, что с ним.

Пантелеймон взял иконку.

 Точно такую подарила мне когда-то моя мать.

Ермолай налил полную кружку козьего молока, Фессалина пекла свежие лепёшки, которые она затем разламывала и преподносила к столу.

 Выпей-ка это и ложись. Возможно, завтра тебя ждут более серьёзные испытания.

 О чём Вы говорите?

 Ни о чём, ложись.

Пантелеймон выпил молоко, свечи были погашены, пахло свежими лепёшками.

На заре кто-то сильно долбился в дверь, Ермолай приподнялся со своего скромного довольно жёсткого ложа, встряхнул головой. Стук показался ему очень подозрительным  последователи Учителя входили тихо, со смирением.

 Откройте!  послышалось снаружи.

 Кто это?  прошептал проснувшийся Пантелеймон.

Ермолай пожал плечами:

 Не знаю.

В дверях стояли двое из стражи  один сам начальник охраны Александр Траянский. Он нахмурился, посмотрел на стоявшего перед ним юношу.

 Эй, парень, ты должен пойти сейчас со мной.

 С Вами?

 Император ждёт тебя.

Он обнял пресвитера и молча последовал за стражей.

В императорском дворце ещё горели факела  их тушили только, когда наступал день. Золото стен с замысловатыми изразцами сверкало в бликах факелов и свечей. Максимиан, облачённый в золотое одеяние, сидел на своём троне, рядом с ним лежал огромный пёс, которому император кидал большие куски мяса. Пёс ловил их на лету и смачно жевал.

Григориан был тут же, он что-то шепнул императору на ухо; Максимиан кивнул, посмотрел на стоявших придворных. В зале только слышалось потрескивание факелов.

 Как чувствует себя императрица?

 Превосходно.

 У неё ничего не болит?

 Нет.

 Ну что ж, хорошо.

Жестом подозвал вошедшего юношу в сопровождении двух стражей. Они отошли в сторону, Пантелеймон приблизился и поклонился.

 Ты не знаешь, почему я вызвал тебя сюда?  спросил Максимиан.

 Нет.

 Слышал я, ты проповедуешь Христа, а римских богов отвергаешь. Так ли это?

 Да.

Максимиан сощурился:

 Я непримирим к новой вере, так как считаю её шарлатанством.

 Доставьте мне самого немощного со всей Византии и попросите своих лекарей исцелить его именами римских богов. Я буду целить его именем Христа. Если больной оздоровеет, ты отпустишь меня.

Император посмотрел на приближённого, тот отвернулся.

 Тебе доставят самого немощного со всей Византии, и если ты исцелишь его за два дня, я отпущу тебя, но ночь эту ты проведёшь в темнице.

Девушка с горечью смотрела на разбитое параличом тело своего отца, возле которого собрались придворные. Молодой лекарь подал ему выпить какое-то зельё из маленького стеклянного пузырька. Больной выпил с большим трудом с помощью поддерживавших его. Затем он положил руки на его живот и долго держал их; острый взгляд императора следил за каждым движением молодого лекаря, словно хотел заподозрить его в чём-то. Она глядела на его красивое лицо, и сердце её трепетало ещё сильнее.

Пантелеймон прошептал:

 Именем Господа нашего Иисуса Христа, исцелись.

На щеке страдальца появилась слеза, она стекла вниз к углу рта, немного задержалась там, исчезла.

 Что это?  Григориан показал на слезу.

 Видите, он плачет?

Максимиан кивнул, обратился к молодому лекарю:

 Ты обращаешься к своему Учителю, но я не вижу улучшения.

 Твои лекари не смогли поставить страдальца на ноги,  ответил Пантелеймон.

Вновь склонился над больным, взгляд которого стал осмысленным. Вдруг слабое движение подёрнуло его ногу, которое передалось на вторую. Девушка бросилась к ослабевшему отцу, слёзы текли из её глаз. Она поймала руку целителя, поцеловала. Он посмотрел на неё, погладил по черным волосам.

 Завтра ему будет лучше, и он сможет ходить.

 Но это невозможно.

Пантелеймон улыбнулся:

 Возможно.

Обезумевшими глазами Констанций наблюдал за движениями парализованного. Он стоял, шатаясь на ногах, затем сделал движение, обошёл всех стоявших, остановился возле целителя, упал ему в ноги.

 Иисус исцелил тебя, а не я,  произнёс лекарь.

Не обращая внимание на присутствующих важных сановников, Констанций воскликнул:

 Он занимается чёрной магией!

 Почему ты так решил, уважаемый?

 Мой император, больной, что ты приказал привести, был абсолютно безнадёжен.

Максимиан взглянул на бедняка:

 Я должен собрать совет, прежде чем принять важное решение.

 К чему совет?  шепнул Григориан.  Если ты отпустишь его, народ признает христианство, и твоя власть будет ничтожна. Ты должен подвергнуть его испытаниям, а затем казнить.

 Ты думаешь, это спасёт мою власть?

 Только это,  Григориан отошёл в сторону.

Император подозвал стражу и указал на больного:

 Уведите его. Он свободен. Лекарь же останется здесь.

 Пока народ не поднял бунт, ты останешься здесь,  повторил Максимиан.

4

Его воспалённый ум блуждал где-то в лабиринтах Зевса. Он видел многочисленные отрывки мозаики, которые изображали грозного владыку стихий. Громовержец Гермес взирал на него и был беспощаден.

«Отрекись! Отрекись» Прими нас!»  отовсюду кричали боги, но он не слышал их. Он видел только сияющий лик Лучезарного, который стоял перед ним  тот самый лик на иконе, дарованный когда-то кроткой матерью.

Горячая раскалённая жёлтая масса обожгла его ноги, израненные об уступы камней в вольере, куда он был посажен вместе с дикими львами. Они ходили вокруг него, облизывались, ибо видели кусок живой плоти, которого так давно не получали. Сверху доносились крики разъярённой толпы, наблюдавшей за кровожадными убийцами. Львы медлили, видимо, чуя, что жертва не испытывает к ним никакой ненависти.

А затем его, как будто, поглотила эта раскалённая жижа, словно сам Гермес решил наказать приверженца иной веры. Он только видел, как кожа слезла с ног, и они превратились в кровавое месиво, а затем всё тело тыкали острыми иглами, или ему уже мерещилось это.

Отовсюду слышалось одно: «Отрекись! Отрекись!»

Он увидел себя со стороны ребёнком на берегу маленькой речушки, куда мать ещё в детстве водила его.

Она садила его на колени рядом с собою и о чём-то говорила. Сквозь журчание реки он вслушивался в её слова и видел, как речные блики вдалеке переливались радужным сиянием.

Он попадал совсем в другой мир, ибо вода успокаивала его, а после этого невозможного жара, когда даже слёзы выступили на его глазах, вода была так кстати. Она превратилась для него в спасителя и утешителя. Сквозь полудремотное состояние он слышал чей-то знакомый голос, но смысл слов растворялся, так и не доходя до сознания.