Всего за 579 руб. Купить полную версию
Со стороны насыпи донесся слабый рокочущий звук ту-ду, ту-ду, возвещающий о приближении поезда.
Звук этот стал громче, захлестнул его бешеной волной, пронесся мимо и растаял вдали. За поездом взвился и мягко спланировал вниз клочок газеты темное пятнышко на фоне угасающего заката.
Когда мистера Стивенса окружили гул и грохот, на его лбу пролегли морщинки, но, когда все стихло, они разгладились. На мгновение перед его глазами пронеслись ярко освещенные, заполненные людьми вагоны. Раздался гудок, и все опять умолкло. Казалось, с наступлением тишины темнота внезапно сгустилась на целый тон.
Мистер Стивенс вытащил трубку изо рта и полной грудью вдохнул вечерний воздух. Прохладный, свежий воздух именно таким он будет дышать весь день напролет в течение целых двух восхитительных недель. Он уже чувствовал себя лучше: легкие освобождались от затхлости рабочего кабинета, а ноги, казалось, набирались сил для ходьбы по холмам.
Не то чтобы мистер Стивенс был чересчур сентиментален пожалуй, не больше среднего. Просто он научился оживлять серые будни, раскрашивая в календаре красным любой мало-мальски достойный этого день.
Он делал это совершенно интуитивно, совершенно неосознанно, потому что уж кто-кто, а он-то ни за что бы не счел свою жизнь серой. Пожалуй, справедливее было бы сказать, что он обладал талантом устраивать особенные дни, которые так укрепляют отношения в семье.
В этих днях было даже что-то от ритуала ритуала, объединяющего все семейство и в мыслях, и в делах.
Сочельник, Духов день, банковские каникулы в августе, дни рождения домашних все это сверкало беззаботным ярко-алым цветом. Канун Нового года и канун Отъезда были отмечены более приглушенным и задумчивым красным: первый потому, что он робко призывал к пробуждению угасающих надежд, а второй потому, что он предвещал повторяющийся каждый год всплеск эмоций, которые мистер Стивенс никогда не пытался, да и не хотел ни исследовать, ни понимать.
В отпуске человек становится таким, каким он мог бы быть, каким он сумел бы быть, если бы вышло немного иначе. В отпуске все равны, все могут строить воздушные замки, не задумываясь о расходах и не обладая архитектурными талантами. С замками, созданными из столь тонкой материи, нужно обращаться благоговейно и укрывать их от резкого света грядущей недели.
Он медленно брел по дорожке, посыпанной гравием, одной рукой придерживая трубку у рта, а вторую спрятав в карман. Он миновал до неузнаваемости разросшуюся сирень десять лет назад, весной, он сажал ее совсем молодым кустиком высотой по пояс. На клумбе вдоль забора справа цветы глубоких оттенков в угасающем свете дня превратились в пятна сумеречной, расплывчатой тени, и только более бледные цветы вечерняя примула и табак с его нежным, неуловимым ароматом еще слабо светились в темноте.
В дальнем правом углу были высажены ромашковые астры очень пышные в этом году. Вдоль низкого забора со стороны насыпи росла стручковая фасоль, перед ней ревень. Они были не так хороши, как обычно. За ними следовали мангольд и квадратная грядка петрушки.
Он вспомнил часы, проведенные в саду с прошлогоднего Отъезда: торопливые осенние вечера, сопротивлявшиеся вторжению ночей; унылые зимние дни, когда в четыре часа в освещенной огнем камина столовой его ждал чай; дышавшие свежестью весенние субботы, когда почти в каждом саду по всей Корунна-роуд то и дело мелькали чьи-нибудь головы; летние дни, когда он отдыхал на улице в одной рубашке и вставал только для того, чтобы передвинуть шезлонг в тень сирени. С того вечера накануне прошлого Отъезда произошло много событий. Дик окончил школу и устроился на работу, они нашли другого молочника, Эрни переболел ветрянкой. Удивительно, сколько всего может случиться, не потревожив покоя Корунна-роуд.
Он снова зажег трубку и неторопливо двинулся дальше, к настоящей достопримечательности сада скрюченной яблоне, стоявшей, как часовой, у забора слева.
Такие старые яблони, корявые, почерневшие, сухие и почти уже не приносившие плодов, росли еще в двух-трех садах на Корунна-роуд. Большинство жителей срубили их и посадили новые, молодые деревца, но свою яблоню мистер Стивенс решил не трогать.
Ему было свойственно глубокое уважение к прошлому, почтительное отношение к тому, что со временем преисполняется силы и достоинства. Судя по всему, здесь давным-давно был разбит огромный яблоневый сад: у миссис Блэйни, которая жила через дорогу, в доме номер пять, тоже росла такая яблоня. У мистера Шеперда из дома номер восемнадцать остался только пень, в котором проделали углубление, чтобы насыпать туда земли и поставить горшок с геранью.
Из поезда он видел такие же старые деревья, растущие то тут, то там по другую сторону Насыпи, а значит, сад наверняка был здесь еще до того, как появилась железная дорога.
Из яблонь уцелела в лучшем случае каждая сотая, и о том, что когда-то давно за ними ухаживали, свидетельствовали выцветшие полосы побелки вокруг стволов. Оставшиеся в живых деревья, которые прежде росли стройными рядами, теперь одиноко возвышались в самых неподходящих местах по прихоти того, кто тридцать лет назад решил проложить через яблоневый сад дорогу.
Мистер Стивенс посмотрел на сухие черные ветви. Дыхание ветра разбудило сирень, и она встрепенулась, но яблоня, казалось, была такой дряхлой и усталой, что даже не могла зашелестеть листвой.
Он протянул руку и погладил корявый ствол. Ему даже немного захотелось, чтобы кто-нибудь распорядился срубить это дерево, и тогда он бы воскликнул: Дровосек, дровосек, пощади же его!, как человек на картинке в комнате Мэри.
У него было такое чувство, будто он понимает яблоню, а яблоня понимает его, будто она благодарна ему за сочувствие ее одиночеству. Иногда он мысленно возвращался на много лет назад и представлял яблоневый сад, каким тот был еще до появления железной дороги и домов.
Но сейчас не до раздумий о прошлом. Уже завтра в это самое время он будет прогуливаться по набережной под приятную музыку: ноздри дразнит запах моря, впереди две недели абсолютной свободы.
Он резко отвернулся от яблони, оставив ее дремать в одиночестве. Окно Мэри зажглось, и в квадрате света по задернутым шторам проплыла тень ее головы. Видимо, она домыла посуду и пошла укладывать вещи.
Как же все это восхитительно! Они опять поедут отдыхать всей семьей, хотя Дик и Мэри вскользь намекали, что хотели бы провести отпуск с друзьями. Слава богу, дальше разговоров не зашло!
Какой же веселый переполох настанет утром! Мистер Стивенс, позабыв всяческое достоинство, протанцевал круг вальса прямо на лужайке, потом остановился и опасливо оглянулся на французские окна не увидел бы Эрни.
На мгновение в его ликующем воображении промелькнули солнце и песок, галдящие и плещущиеся в море люди, блестящие скалы и холмы, разгулявшийся аппетит
А самым восхитительным было то, что он уже наслаждался отдыхом, который еще не начался! Бухгалтерские книги и чернильницы остались в прошлом ручки он уже перевязал резинкой, убрал в стол и с грохотом задвинул ящик, а открывавшееся перед ним будущее дышало свежестью и весельем.
Негромко насвистывая, он направился ко входу в сарай рядом с кухонной дверью. Надо было раньше это сделать, пока еще не так стемнело. Он чиркнул спичкой и в ее свете осмотрел садовые инструменты, ровным рядом стоящие вдоль стены. Он почистил и смазал их еще прошлым вечером, чтобы сэкономить время.
Все было в порядке. Он вышел и запер дверь. Он всегда испытывал острую и нелепую грусть, когда каждый год перед отъездом запирал сарай казалось, что он бросает старых друзей ради случайного знакомого, который ослепил его своим ветреным блеском, но знакомый этот через две недели и думать о нем забудет, а преданные друзья останутся. Он едва было не отпер дверь, чтобы еще разок заглянуть внутрь, убедить их, что все в порядке и он вернется, однако отбросил эту глупую мысль, вышел в решетчатую боковую калитку и вернулся в дом прежней дорогой через парадную дверь и дальше по коридору.