Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Внизу голоса растут. По балке доходит четко воющий бабий голос:
Да лю-ди добрые!.. да вы ж гляньте!..
Усе кишки вымотаю с тебе за мою Рябку!..
Это Коряка голос, рык сиплый.
Да вы ж толичко гляньте лю-ди добрые хозяина моего забивает!..
Мя со мое подай из глотки вырву! Зараз сказывай, куда ховали!.. утрибку, гадюки, лопали с моей Рябки!..
Побий мене, Боже да усю неделю в Ялтах крутился да вы ж перво дознайте у сосидий Дядя Степан, да ваша Рябка и близко не доступала! За чого ж вы стараго чоловика забиваете?!
Человека забивают? И этот воющий голос голос человечий? и рык-зык этот?!
Шку-ру, пес мя со мое подай! Шшо твой выблядок у мылыцыи ходит да я сам утрудящий Буржуев поубивали, теперь своего брата губите!.. Я за свою Рябку дьявола лютые!..
Да я зараз в камытет самый, рылюцивонный як вы генераловы сундуки ховалы
А тебе шо? ма-ло?! шшо нэ подавылась?! Мало, сука, добрых людей повыдавала, чужое добро ховала, на базар таскала?! Да я твой камытет этот одна шайка! Душу вытрясу мясо мое подай!
Чего ж вы не заступляетесь люди добрыи?!
Я слышу тупой удар, будто кинули что об землю.
У-би ил живого чоловика убил люди божьи!..
Насмерть убью не отвечу! У мене дети малыи
По горкам шевелятся выползают букашки-люди. И там, и там. Где-то в норах таились. Все глядят на площадку под Линдена-пансионом с холмов на сцену, как в греческом театре. Прикрыли глаза от солнца. Далеко внизу, на узкой площадке, в балке, прилепилась мазанка: синий дымок вьется над белой хаткой. Во дворике копошатся люди не люди мошки: двое крутятся на земле; синее пятнышко бегает, палкой машет.
С Вербиной горки бегут ребята, орут:
Под Линденом убивают! Ганька, гляди Тамарку!..
Кричит Ганька:
Хочу как убива-ют!..
Выглянули и соседи. Лялин голосок точит:
Это Степан Коряк, мамочка в белой рубашке ногой в живот прямо, мамочка коленком!..
Ля-личка, не надо! Боже, какие звери взывает старая барыня. Ради Бога, Ляличка уходи, не надо Няня, да что такое?..
Да что Глазкова старика Коряк за корову убивает доходит из-под горы нянькин голос.
Она спустилась под упорную стенку, чтобы лучше видеть.
Так и надоть, слободу какую взяли! Полон-полон дом натаскали, всего-всего Каждый божий день у Маришки и барашка, и сало, и хлеба вдосталь, и вино не переводилось мало! чужую корову зарезали! Гляди-гляди, как бьет-то! а? Насмерть теперь забьет!
Смотрит, несчастная, и не чует, что ждет ее. Запутывается там узел и ее жалкой жизни: кровь крови ищет.
А на театре хрипу и визгу больше, удары чаще.
Люди добрые заступитесь!..
Печенки вырву!.. ска-жешь, вырод гадючий!.. мясо куды девал!.. мя со-о?!..
Эх, сыновья-то в городе они б ему доказали! Докажут!
Самый большевик был, как на чужое а самого тронули как разоряется!
Зачем Коряк за свое добро бьет! Моду какую взяли, хоть не води коровы. В покои уж стали ставить, с топором ночуют!
Вот они, буржуи окаянные до чего людей довели! Жили все тихо-мирно, на вот завоевались!
На театре дело идет к развязке. Рык глуше, словно перегрызают горло:
Ку ды мя со
Ой, побегу, мамочка!..
С холмов воют:
Бей его, Коряк, добивай!..
Как так бей?! Доказать сперва надо! Бей Много вас, бителев!
Он вон, в Ялтах был столько-то ден, баба его доказала!
Звери, а не люди Ляличка, сту-пай! ступай-ступай, нечего тебе слушать
Ма-мочка, я хочу
И доктор, под зонтиком, тоже смотрит из-под руки, потряхивает бородкой. Кричит в пространство:
Трагедия под горами! Хе-хе!.. Борьба титанов!.. волки грызут друг дружку! Валяйте, друзья мои валяйте апо-фе-оз культуры! До скорого свиданья
Уходит доктор к миндальным своим садам «садам миндальным».
Лезет из балки другой сын нянькин, голенастый подросток Яшка, ездит уже с рыбаками в море. Кричит в задоре:
Раз Коряк взялся шабаш! Прихватил за грудки да как его оземь раз! А старик живуч!
Уйдите, уйдите все! не могу не могу не могу кричит истерично старая барыня, зажимая уши.
Вскрикнула-всполошила Ляля:
Ястреб!.. ястреб!!.. Айй-ю-уайй!..
Ширококрылый, палево-рыжий ястреб, с белым комком под брюхом, тянет по балке вниз, где Коряк душит коровореза.
Курочку вашу!!.. вашу!!!.. отчаянно верещит Ляля, топочет и бьет в ладошки. Туда за дубки спустился!.. пух-то, глядите, пух!.. Айй-ю-у-айй!..
Белый пушок плавает над кустами. Я качусь по сыпучей круче, рву на себе последнее, падаю на камнях и сучьях высохшего потока. Кричат голоса, пугают, в ладоши бьют:
К дубкам берите! Слетел, проклятый!..
Я вижу над головой белесо-пестрое брюхо с подтянутыми когтями. Темнокрылою хищной тенью уплывает стервятник по балке к морю.
Я добираюсь до места и нахожу белую курочку кровь и перья. Вижу оторванную головку, с сомкнутыми глазами, с похолодевшим гребнем, и по мертвым сережкам признаю Жаднюху. Только-только подремывала она на моих руках, клевала горошек доктора, и в ясном зрачке ее смеялось золотой точкой солнце Прощай и ты, маленькое созданье, не оставившее следа! Теперь сметаются все следы, и перестало быть больно. И теперь ничего не жаль.
Я беру кровяной комок в перьях. Это не кусок мяса: это наша родная собеседница кроткая, молчаливый товарищ в скорби.
И другой раз за этот истомный день взял я тяжелую лопату, пошел на предел участка, на тихий угол, где груда камней горячих И наложил камень, чтобы не вырыли собаки. Трещит плетень, глядит из-за плетня Яшка.
Так лучше бы мне отдали!
Он прав, пожалуй. Не все ли равно теперь: земля или брюхо Яшки? Земля лучше, земля покоит.
Я вижу его глаза, заглядывающие под камень. Идущие глаза. Когда стемнеет, я выну ее и схороню в Виноградной балке.
Индюшка стоит под кедром, поблескивает зрачком к небу. Жмутся к ней курочки теперь их четыре только, последние. Подрагивают на своем погосте. Жалкие вы мои и вам, как и всем кругом, голод и страх, и смерть. Какой же погост огромный! И сколько солнца! Жарки от света горы, море в синем текучем блеске
Внизу затихло. Зрители уползли в балки, в норы. Убил ли Коряк не важно. Теперь не важно. Убил слово совсем пустое.
Я хожу и хожу по саду, дохаживаю свое. Упора себе ищу?.. Все еще не могу не думать? Не могу еще превратиться в камень! С детства еще привык отыскивать Солнце Правды. Где Ты, Неведомое?! Какое Лицо Твое? Не хочу аршина и бухгалтерии С ними ходят подрядчики и деляги. Хочу Безмерного дыхание Его чую. Лица Твоего не вижу, Господи! Чую безмерность страдания и тоски ужасом постигаю Зло, облекающееся плотью. Оно набирает силу. Слышу его зычный, звериный зык Великие мудрецы, где вы?! Туманами подымаются храмы ваши, в туманах тают Чистый разум призрачный мир идей отсвет метнувшегося человеческого мозга! Где вы там, бледные существа? В каких краях обитаете? Какие на вас одежды? В луче бы солнца спустились, что ли, бесплотные, породили бы из неоправданных мук, из неоплатных страданий новое существо, неведомое доселе миру. Свершили чудо! Сошли бы в дожде на землю, радугой перекинулись над морем, упали в громе! Или спускались вы, да продали вас за грош, на обертку пустили под собачье мясо, в пыжи забили? В Проповеди Нагорной продают камсу ржавую на базаре, Евангелие пустили на пакеты Пустое небо прикрылось синью, море прикрылось синью: стоит одно другого.
Скорей бы вечер Я Кто такой это я?! Камень, валяющийся под солнцем. С глазами, с ушами камень, Жди, когда пнут ногой. Некуда уходить отсюда Гляди на горы: они в блеске, воздушные. На море праздничное оно всегда. Безмолвие за ним, так туманность. На что же еще глядеть?..
Там, в городке, подвал свалены люди там с позеленевшими лицами, с остановившимися глазами, в которых тоска и смерть. И там те семеро, бродившие по горам Обманом поймали в клетку. Что они чувствуют скрученное железо? Я еще волен бродить. Для них один только ход в могилу. «Истребитель» стоит у пристани, гроб железный. Его краснозвездная команда наелась баранины до отвалу, напилась из подвалов и теперь спит до ночи. И красный вымпел тоже уснул до ночи.