Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Он смотрит неподвижно, как уже не сущий. И улыбается своей мысли.
Мы теперь можем создать новую философию реальной ирреальности! новую религию «небытия помойного» когда кошмары переходят в действительность, и мы так сживаемся с ними, что былое нам кажется сном. Нет, это невыразимо! Да, куры вы спрашивали У меня была одна курица, любимица Натальи Семеновны Я думал было заклать ее, как жертву, и положить с покойницей в шкап. Но бросил эту игривую мысль. Горошком кормил. Подойдет к балкончику последнее время она мало ходила, сидела больше, нахохлившись, спрошу: «Ну, что, Галочка, чувствуешь опыт-то?» А она только головкой повертывает. И я сейчас ей пару горошин. На ночь в комнаты запирал, понятно. И вот самоубийством покончила!
Да что вы?!
Отравилась. Весь горький миндаль поела. Приготовил прожаривать, а она утром проснулась раньше меня, нашла и в страшных конвульсиях! Ну, пошел я. У вас есть горький? Ну, так имейте в виду если штук сотню сразу лучше, конечно, в толченом виде сеанс может успешно кончиться. Абсолютно. А сейчас надо проведать горемыку нашу, в Па-ри-же жила когда-то! Видела сон прекрасный! А слышали новость? В Бахчисарае татарин жену посолил и съел! Какой же отсюда вывод? Значит, Баба-Яга завелась
Баба-Яга?! Да. Я сам только подумал.
Вот видите. Значит, сказка. А раз уже наступила сказка, жизнь уже кончилась, и теперь ничего не страшно. Мы последние атомы прозаической, трезвой мысли. Все в прошлом, и мы уже лишние. А это, показал он на горы, это только так кажется.
Такие бывают человечьи разговоры.
Он уходит к соседке. У него под мышкой мешочек. Над ним белый широкий зонт, весь в заплатках. Идет колышется. Навстречу ему голосок Ляли:
Михайла Василич в гости!
И Ляля, и Вова прыгают перед ним, заглядывают на мешочек. Пшеничка или, может быть, кукуруза? И не знают еще, что там самое для них вкусное, что так любят дети и голуби: последняя горсть гороха.
А я долго еще сижу на краю Виноградной балки, смотрю на сказку. На радужном опахале хвоста, на чудесном своем экране, павлин танцует у дачки, у дохлой Лярвы. У ее головы недвижной, распластавшись на брюхе, тянется-вьется Белка, вывертывая морду, будто целует Лярву. Доносится до меня урчанье и влажный хруст Она выгрызает у Лярвы язык и губы! Так скоро? Ведь только сейчас ходила по пустырю кляча Вот так миленькое «трио»! Жаднюха на меня смотрит. Что, горошку? Я беру ее на руки, разглядываю ее лапки Что смотришь? Вот начну тебя с лапки что?!. Теперь все можно. Она уснула, так скоро, доверчиво уснула
Я долго еще сижу на краю балки, смотрю на леса в горах. Веки мои устали, глаза не видят. Сплю и не сплю, сижу. Поторкивает-трещит, шумят шумы, шумит дремучее Погасает солнце. Шумит водопадами в голове Сорвешься туда, к камням А, не страшно. Теперь ничего не страшно. Теперь все сказка. Баба-Яга в горах
Волчье логово
В Глубокую балку пойти за топливом?..
Там стены глубокой чашей, небо там сине-сине. Кусты да камни. Солнечный зной курится, дрожит-млеет. Спят тысячелетние пни дубов, заваленные камнями, во сне последнем. Я бужу их своей мотыгой. С гулом и свистом летят их проснувшиеся куски солнце: будут светить зимою. Дремлет на солнцепеке каменная змея желтобрюх, заслышит шаги поведет сонным глазом и завернется: знает меня, привык. Я побаюкаю его тихим свистом. А он все дремлет, поставив на стражу глаз в золотом кольчике. Что и я порожденье того же солнца. Такой же нищий. Всегда один. А вот и она, ящерка-каменка, вышурхнет, глянет и обомлеет. От страха? От удивленья на Божий мир? Застынет стрелкой и пучит бусинки глаз икринки. Цикады трясут и трясут над ухом ржавой, немолчной гремью жаркое сердце балки. Вот оборвут, и глохнешь от тишины, кружится голова с умолчья.
Сил не хватит дойти до балки: день уже отнял силы.
Пень, иззубренный топором Я знаю его историю.
Это было полной весной, когда цвели глицинии по веранде, и черный дрозд на верхушке старого миндаля тихо, нежно насвистывал вечернюю песенку нашему новоселью. Приветно глядело все: розовые кусты шиповника по ограде, белые стены домика с зелеными ставеньками-ушами; павлин, пробирающийся под кедром к ночи, синий дымок над кухней первого ужина уже ночные, синею мглою охваченные горы, намекающие душе:
Отныне вместе?
Теперь будут они следить за тихою жизнью нашей, впускать и укрывать солнце, шуметь дождями. Золотые и синие солнечные и ночные будут глядеть на нас до светлого конца жизни
В тот вечер робких надежд я тихо ходил по саду. Мои деревья! Это старый миндаль обгрызли его кору, но глядит еще бодро и весь осыпан. А это персик? Его донимают ветры ну, ничего, подвяжем. А вот и дуб. Ты долго будешь расти, долго-долго Увидишь старого человека, меня-другого он сядет здесь, поставить скамейку надо, и погасающими глазами будет смотреть на сад, новый всегда, на неменяющуюся звезду над Бабуганом
Тогда я нашел тебя, товарищ моей работы, дубовый пень. Ты валялся под кипарисами, в полутьме, в затишье. Я хозяйственно оглядел тебя, обласкал взглядом я так был счастлив в тот вечер! Я тебя обнял и выкатил на свет Божий радуйся и ты с нами, будем работать вместе. Слышал ли ты, старик, как домовито-детски мы толковали, куда бы тебя поставить как ты будешь лежать года, как хорошо посидеть на тебе вечерком, выкурить папироску, глядеть и глядеть на море, мечтать по далям и крепко верить, что не порвется нить нашей жизни, потянет другую, родную, нить а ты все будешь благодушным свидетелем новых жизней Теперь ничего не будет. Ты весь иссечен, горы колючек изрублены на тебе, горы мыслей порублены на тебе, сгорели Сожгу и тебя, клиньями расколю и сожгу неродившуюся надежду.
Я разглядываю рубцы на пне по ним ползают муравьи. Постукивают ворота?..
Татарские кони ржут, постукивают в ворота будет прогулка в горы. Цикады бьют погремушками, день жаркий-жаркий, обвисли груши в моем саду, персики и черешни осыпали все деревья. Это же не мои деревья! И веранда с колоннами, с занавесками из шумящего хрусталя цветного это же не моя веранда Надо спешить будет прогулка в горы Но куда же девались все?! Лошади давно ждут, нетерпеливо постукивают в ворота Я хожу и зову, ищу Это же не моя веранда, сверкающая огнями!.. Я ищу и зову в тревоге, пробегаю в огромных залах. Это не мои комнаты Мои комнаты были проще: ласковые, покойные Не этот холодный свет, и черешни не лезли в окна Я хожу и хожу по залам Где-то тут мои комнаты
Опять я вижу рубцы на пне, бегают муравьи. Осматриваюсь слипающимися глазами. Ну, вот и сад, и мои деревья Это же сон мне снился, минутный сон Вот и наш тихий домик. Спешить никуда не надо. Опять Тамарка громыхает воротами.
Дико кричит павлин что-то его вспугнуло. Что такое? Что еще может теперь случиться?..
Я слышу воющий голос к морю
Ой, люди добры-и-и гляньете!.. Гляньте же, люди добры-и!..
Это в Профессорском Уголке, внизу.
«Уголок» давно мертвый. Не звонят по пансионам колокола, не сзывают гостей на завтраки, на обеды: сорвали колокола, сменяли на спирт подвальный. Пойдут колокола в дело в пули: много еще цельных голов осталось. Не доносит повечеру трели отдыхающей певицы, трио Чайковского: умолкли певицы, музыканты, раскрали песни Чайковского, треплются по ларям базарным.
Внизу голоса ревут там еще обитает кто-то! Берлоги еще остались.
Ой, люди добры-и-и
Нет ни людей, ни добрых.
«Золотая роза» розовеет еще стенами. А вот и «Вилла Марина», и «Вилла Анна» но там теперь обитают совки, мелкие совки-сплюшки, кричат по ночам тоскливо: сплю-у сплю-у Спите, не потревожат. Вон шафранного «Линдена» корпуса, когда-то в розовых олеандрах, в зеленых кадочках, на усыпанной гравием площадке. Прощай, олеандровая роща! Выдрали ее садовники-трудолюбцы из кадушек, пожгли кадушки. Старик адмирал, хозяин, поглядывал оттуда в трубу на море. Выстроил себе новый корабль на суше, прохаживался с сигарой по балкону в сиянии белоснежного кителя, в свежем сверканье брюк, в белых, бесшумных туфлях, просоленный морями, белобородый. Променял штормы на сладкий штиль, праздный кортик на трудовой секатор, каткую палубу на крепкие, в гравии, дорожки. Вывел розовые стены из олеандров, лиловые из глициний, сады персика и диканки Разбили его трубу, и ушел адмирал под землю: там-то уж совсем тихо. Встал на его «корабль» огромный Коряк дрогаль, зацепился с семьей, с коровой и ждет упорно: отойдет ему дом дворец с виноградниками и садами за великие труды жизни: возил адмирала на таратайке в город! Сторожит пустоту усадьбу да помаленьку выламывает рамы.