Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Что-то говорил доктор Что-то случиться может В небо смотрю я: может?
Больно глазам от света.
Я хожу и хожу по саду, смотрю на камни. Что же случиться может? Какое чудо? К кедру приду, постою, будто ищу чего-то. От кедра пышет. Душно от Черных кипарисов. Все накалилось, струится, млеет. Солнце все мысли плавит. От кедра гляжу на домик, на маленькую веранду. Здесь ли я жил когда-то?! Смотрит веранда заплаканными глазами зацветших стекол. Голубые глицинии давно опали, засохли тисы перед крылечком
На пустыре, за балкой, возятся возле Лярвы, подсовывают оглобли. Вертятся Вербины собаки, Цыган и Белка.
Кричит от дороги кто-то:
Прирезать бы, да на ко-клеты!
Это дядя Андрей с исправничьей дачи Тихая Пристань. Одет по-дачному в парусинном костюме, в мягкой, господской, шляпе, раздобытой. Смуглый, сутулый, крепкий и темный весь. Посиживает по бугоркам, поглядывает на дачки побуркивает в кустах с такими же. Ходит подумывает.
Не отвечают на его оклик, над Лярвой возятся.
Теперь человечину едят, а на конятину заглядишься! Казанские татаре за говядину признают А нам все чтобы мя-со было! Я вот невете реянец! По мне, хоть и не будь его вовсе, ей-Богу! у меня от его за-пор навсягды, сказать вовсе для меня вредная пища, яд!..
Не отвечают ему от Лярвы. Он подходит к моей за-граде:
Гляжу-гляжу на вашу индюшечку ужахаюсь?! Куда заходит! И, лих ее носит, куренков куда заводит! Какой дурной подшиб палкой по нонешнему времени капитал! Вон как у Вербы с гусем ночным делом ухватили, даром что собаки. Теперь человек злей собаки! А я свинку свою на ячменек выменял, да за перекопку татаре вина пять ведер до весны до самой обеспечен. А как отсужу Лизаветину корову Как так я в мае получил за перекопку? Это все Прибытка старая с дурной головы плетет! В мае я за энту за осеннюю перекопку, а вчера опять получил, за обрезку, очень огромадный виноградник! Вот Лизаветину корову отсужу, на мои гроши купила, стерьва тогда я, сказать, барином ходить буду! А чего я спросить желаю про павлина! Чего он у вас на холостом ходу ходит? То ли бы уж скушали, а то на базар, татаре богатые по случаю из хвоста позарются татарки ихния заместо цветов в волоса убирают. А мясо у них, сказать не вредное?..
И отходит в прогулочку. Идет подумывает.
Павлин Разве он мой еще? На табак если выменять осталась одна щепотка, а курить надо много К ночи надо беречь, к ночи наваливаются думы. Одичал теперь, не поймать. А на табак бы можно не пшеница.
Осматриваюсь, отыскиваю павлина. Вон он, по пустырю бродит, хвостом возит. Татаркам на украшение богатым. Остались еще богатые? Гляжу прикидываю и он глядит на меня, мой «табак». Я отвожу глаза, стараюсь подавить прошлое. Первые радостные утра, начинавшиеся криком его на крыше нашего дома, его топотаньем по железу А без него будет еще чернее
Я сажусь на каменное крылечко у веранды. Оно остыло. Солнце ушло за домик. Гляжу на сухие грядки солнце и с них сползает. Да, огурцы пожухли. Поклеваны помидоры, висят кровяными лоскутками. И поливать не надо. Всматриваюсь в потрескавшуюся у ног землю. Муравьи еще живы, суетятся-тащат по своим норкам. Какие-то и у них планы. Этот как будто размышляет, поводит усиком не мыслитель ли муравьиный? Я беру ветку сухого тиса и веду по земле, мету. Где теперь планы и философия? Так и все. Чья-то слепая сила. Метет И солнце по кругу ходит. Вечно ли ходить будет Придет и на него сила. И оно не будет ходить по кругу.
Чудесное ожерелье
Да когда же накроет ночь это ликующее кладбище?! Солнце остановилось над Бабуганом, не уходит. Не насмотрелось. Смотри, смотри «Истребитель» приглянулся тебе, и ему посылаешь приветного зайчика на вымпел добрый вечер.
Просыпаются там ночь чуют. Похаживают, в черной коже, по палубе, пощелкивают дельфинов чешутся у них руки.
Нет, западает солнце. Судакские цепи золотятся вечерним плеском. Демерджи зарозовела, замеднела плавится, потухает. А вот уж и синеть стала. Заходит солнце за Бабуган, горит щетина лесов сосновых. Погасла. Похмурился Бабуган, глядит сурово, ночной, придвинулся. Меркнут под ним долины. Тянет оттуда тревожной ночью Выстрелы бьют по ней боятся ли, угрожают
Пора и вам, тихие курочки, прибираться к ночи. Последние даю вам отруби. Пришел и павлин покрасоваться хвостом, танцует. Чего ты танцуешь, Павка? Нечем мне заплатить тебе. Променяю тебя татарину-богачу будешь плясать недаром.
Я подкрадываюсь к нему, протягиваю руку. Он словно чует, оглядывает меня, взмывает на ворота и шумно падает в темноту.
Я все стою и смотрю, как курочки вспархивают на оконце курятника, легкие и пустые. Индюшка тревожно вертится у пустой чашки, пытает меня глазком. Ну да, больше ничего не будет.
Вот он и кончен день, незнаемый день, прожитый для чего-то, совсем ненужный. Какое швырянье днями! Можно теперь посиживать на пороге, глядеть на звезды хоть до утра. Они будут мигать, мигать Поэты их воспевали, ученые разглядывали в стекла. Разглядывают давно. Есть ли там темные, между ними, умирающие земли? Где ты, страждущая душа, моей родная? Что там развеяно, по мирам угасшим? А сколько там крови пролито и выстрадано страданий! Или все свято там ни свято и ни грешно, а так миганье?
Нет ответа и никогда не будет. Они мерцают-горят, зеленые, голубые, неслышная музыка холодеющего огня над тленьем. Лопаются миры, сгорают и огнях, как сор
Усталые, тихие шаги. Ты это Мы сидим с тобою плечо к плечу и молчим. Думаем Не о чем теперь думать. Камни так думают, тысячи лет лежат в неподвижной думе. В ничто уходят стираются, пропадают.
Видишь упала звезда, черкнула огневой нитью Подумала ты, я знаю но это не может сбыться. Не надо пытать и звезды: они никогда никому не сказали слова, те же камни.
Добрый вечер!.. доходит из темноты голос.
Это наша соседка, что когда-то жила в Париже. Она пробирается в свете звезд, через цепляющие кусты шиповника.
Сидим молчим.
Сегодня начинает она с удушьем и замолкает. Носила няня продать золотую цепочку покойного Василия Семеныча, шесть золотников. Дали шесть фунтов хлеба Что же делать?..
Молчим. На звезды, на море смотрим. Стрелки струятся вспыхивают на нем.
Голова стала мутная, ничего не соображаю. Детишки тают, я совсем перестала спать. Хожу и хожу, как маятник.
За шиповником шуршит кто-то, нащупывает калитку.
Кто там?..
Я слышится робеющий детский голос. Анюта мамина дочка
Кто Анюта?.. Ты чья? откуда?..
Анюта, дочка мама послала мама Настя!..
Это, должно быть, снизу, из мазеровской дачи. Там Григорий столяр, Одарюк, дачный сторож. Бывший сторож, теперь хозяин.
Я подхожу к воротам и признаю девочку лет шести, беловолосую, с белой косичкой-хвостиком. Бывало, она играла в садике своей дачи, кричала мне вслед всегда:
Ба-лин!.. дластвуй!..
Ее и в темноте видно. Она стоит за калиткой и колупает столбик, молчит. Я спрашиваю, что ей нужно. Она начинает плакать тихими всхлипами.
Мама послала дайте маленький у нас помирает, обкричался Крупки на кашку дайте Папа Гриша уехал, повез кровати
Я бессильно смотрю на нее, в петлю попавшую, как и все, на темные массы гор, на черный провал, где город, где только один огонь красный глаз «истребителя»: один он не спит, зажегся.
Что я могу ей дать?
Она просит позволить подобрать на земле: может, от кур осталось, виноградных выжимок прошлогодних Она и в темноте видит и возьмет совсем трошки!
Но у меня нет жмыха. Как индюшка, глядит на меня глазком по ее вздоху чувствую: нет жмыха?! Как и Та-марка, она еще не может понять, что случилось. Ведь ее посылала мама мама Настя!
Она уносит горстку крупы в бумажке.
Я стою за воротами, в темноте. Я прислушиваюсь, как уходит она за балку, под горку, где надоедно торчит желтая днем, не видная теперь мазеровская дача. Там они погибают, пятеро.