Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Значит, еще хотите жить, доктор?
Только разве как экспериментатор. Веду, например, записи голодания. На себе изучаю, как голод парализует волю, и постепенно весь атрофируешься. И вот какое открытие: голодом можно весь свет покоить, если ввести в систему. Сейчас даже лекции читаются там, показал он за горы, перекувыркнув ладонь, «Психические последствия голодания». Талантливый профессор читает. Сам голодает и читает. И голодная аудитория набивается дополна! Всем занятно! Ги-по-тезы создаются! Как бы в потустороннее заглядывают. Ведь объект с субъектом сливаются. Новый, необычайный курс медицинского факультета. Садизм научный! Как если бы подвальным смертникам профессор, и он же смертник, о психологии казнимых читать взялся! Науку-то как обогащаем! Да, «Психология казнимых: лабораторное и кли-ни-ческое исследование на основании изучения свыше миллиона, может быть, свыше двух миллионов, казненных, с применением разных способов истязания, физических и психических, всех возрастов, полов и уровней умственного развития!» Курс-то какой! Со всего света приедут слушать и поражаться мастерством грандиозного опыта! Лабораторного материала горы. Что до нашего опыта у Европы было? Ну, инквизиция Но тогда научной постановки не было. И потом, там как-никак, а судили. А тут никто не знает, за что! Но каждый в подвале знает, знает! что вот, еще день или два дня будет слабнуть ведь им, как общее правило, в наших, в здешних-то, крымских подвалах и по четверке хлеба соломенного не давали, а так теплую воду ставили для успокоения нервов?! может быть, ихний профессор присоветовал, для опыта?! так вот, каждый в подвале знает, что вот и эту или в ту ночь начнет истлевать. Где только? В яме ли тут, в овраге, или в море? И судей своих не видал, нет судей! А потащут неумолимо, и трах! Я даже высчитал: только в одном Крыму, за какие-нибудь три месяца! человечьего мяса, расстрелянного без суда, без суда! восемь тысяч вагонов, девять тысяч вагонов! Поездов триста! Десять тысяч тонн свежего человечьего мяса, мо-ло-до-го мяса! Сто двадцать тысяч го-лов! че-ло-ве-ческих!! У меня и количество крови высчитано, на ведра если сейчас, в книжечке у меня вот альбуминный завод бы можно для экспорта в Европу, если торговля наладится хотя бы с Англией, например Вот, считайте
Постойте, доктор Вам не кажется, что все небо в мухах? Мухи все, мухи
А-а! мухи! И у вас мухи? Так это же анемия выражается в зрении Если разрезать глазное яблоко голодающего животного
Чем вы теперь занимаетесь, доктор?..
Думаю. Все думаю: сколько же материала! И какой вклад в историю социализма! Странная вещь: теоретики, словокройщики ни одного гвоздочка для жизни не сделали, ни одной слезки человечеству не утерли, хоть на устах всегда только и заботы, что о всечеловеческом счастье, а какая кровавенькая секта! И заметьте: только что начинается, во вкус входит! с земным-то богом!
Главное успокоили человеков: от обезьяны и получай мандат! Всякая вошь дерзай смело и безоглядно. Вот оно, Великое Воскресение вши! Нет, какова «кривая»-то!? победная-то кривая!? От обезьяны, от крови, от помойки к высотам, к Богу-Духу к проникновению космоса чудеснейшим Смыслом и Богом-Слово, и нисхождение, как с горы на салазках, ко вши, кровью кормящейся и на все с дерзновением ползущей! И кому сие новое Евангелие-то с комментариями преподнесли, карт-блянш выдали, и кто?! Помните, у Чехова, в «Свадьбе», телеграфист-то Ять, «Ять»-то эта самая, как рассуждает про электричество и про какие-то два рубля и жилетку?
Вот теперь эти самые «яти» и получили свое Евангелие и «хочут свою образованность показать». И от кого получили? От тех же «ятей»! И вот показывают «образованность». Потому-то на эту подлюгу «ять» и поход. Прообраз, конечно, я разумею. Стереть ее, окаянную! мешает! исконную, сла-вян-скую! Всем вошам теперь раздолье, всем мир целокупно предоставлен: дерзай! Никакой ответственности и ничего не страшно! На Волге десятки миллионов с голоду дохнут и трупы пожирают? Не страшно. Впилась вошь в загривок, сосет-питается разве ей чего страшно?! И все народы, как юный студентик на демонстрации, взирают с любопытством, что из «вшивого» великого дела выйдет. Такой-то опыт и прерывать!
Ведь полтораста миллиончиков прививают к социализму! И мы с вами в колбочке этой вертимся. Не удалось выплеснуть. Сеченов, бывало, покойник: «Лука, кричит, дай-ка свеженькую лягушечку!» Два миллиончика «лягушечек» искромсали: и груди выре-зали, и на плечи «звездочки» сажали, и над ретирадами затылки из наганов дробили, и стенки в подвалах мозгами мазали, и махнул доктор, вот это о-пыт! А зрители ожидают результатов, а пока торговлишкой перекидываются. Вон, сэр Эдуард-то Ллойд Джордж-то, освободитель-то человеческий, свободолюб-то незапятнанный, что сказал! «Мы, говорит, всегда с людоедами торговали!» А почтенные господа коммонеры, мандата на «вшивость» для себя еще не приявшие, но в душе близкие и к сему, если от сего польза видится, мудрое слово Джорджево положили на сердце свое и А-а, не все ли равно теперь! О миллиончике человечьих голов еще когда Достоевский-то говорил, что в расход для опыта выпишут дерзатели из кладовой человечьей, а вот ошибся на бухгалтерии: за два миллиона пересегнули и не из мировой кладовой отчислили, а из российского чуланчишки отпустили. Вот это опыт! Дерзание вши бунтующей, пустоту в небесах кровяными глазками узревшей! И вот
Доктор развел руками. Да, и вот! Смотрит на нас калека-дачка на пустыре, с дохлой клячей под сенью вонючих «уксусных» деревьев. Глядит-нюхает из-за уголка тощая Белка, ждет. Идет за пустырем дядя Андрей в новом парусиновом костюме ободрал недавно на дачке Тихая Пристань складные кресла полковничьи и теперь разгуливает без дела, высматривает новую «работу».
И все это вымрет тоном пророка говорит доктор. И они уже умирают. И этот Андрей кончится. Мой сосед Григорий Одарюк тоже кончится и Андрей Кривой с машковцевых виноградников Они уже все обработали, а не чуют Увидите. Убьют и меня, возможно. Еще считают за богача Когда наступит зима увидите результаты. Опыт и их захватит. Вчера умер от голода тихий работящий маляр когда-то у меня красил А на берегу красноармейцы избили сумасшедшего Прокофия, сапожника Ходил по берегу и пел «Боже царя храни»! Избили голодного и больного, своего брата О-пыт! Я и сам теперь опыт делаю Сухим горохом питаюсь.
Он шарит в кармане своего лондонского пиджака и бросает горошину приглядывающейся к нему Жаднюхе.
Этим самым. У меня фунтов десять имеется, в собачьей конуре припрятал, не изъяли «излишки». И вот по горсточке в день. Во рту катаю. Зубы у меня плохи совсем, а челюсти у меня украли при обыске, вынули из стакана, золотая была пластинка! Покатаю, обмякнет и проглочу. Ничего, двенадцатый день сегодня. И еще миндаль горький. Жарю. Обратите внимание, очень важно. Амигдалин улетучивается, яд-то самый. Тридцать штук в день теперь могу принимать. Это, пожалуй, самый безболезненный путь «от помойки в ничто»! Пульс ускоряется, сердце нарабатывается быстрей, и
Доктор запнулся, уставил глаза, рот разинул и смотрит в ужасе
Мы распадаемся на глазах и не сознаем! Да вы вглядитесь, вглядитесь Умремте, скорей умремте ведь ужасно теперь теперь!.. сойти с ума! Ведь тогда мы не сумеем уйти может не прийти в голову уйти! Будем живыми лежать в могиле, как теперь Прокофий!..
На меня это никак не действует. Я проверяю себя, пытаюсь постигнуть, как я сойду с ума, как они будут бить тяжелыми кулаками Нет, не действует. Почему?
Доктор, чем бы мне кур поддержать?
Ку-ур? Как под-держать? Зачем поддержать? Сжарить и съесть! со-жрать! У вас есть даже индюшка?! Почему же ее еще никто не убил? Это живой нонсенс! Надо все сожрать и уйти. Вчера я «опыт» тоже делал Я собрал и сжег все фотографии и все письма. И ничего. Как будто не было у меня ничего и никогда. Так, чья-то праздная мысль и выдумка Понимаете, мы приближаемся к величайшему откровению, быть может Быть может, в действительности ни-ничего нет, а так, случайная мысль, для нее самой облекающаяся на миг в доктора Михаила?! А тогда все муки и провалы наши, и все гнусности только сон! Сон-то, как материя, не суть ведь?! И мы не суть