Всего за 140 руб. Купить полную версию
Но Вася говорит, что стоит только малость «подзаправившись», и сесть за руль, всё чудным образом налаживается. С этого момента машина уже не глохнет, не ездит самопроизвольно по лесу и исправно выскакивает из любой колдобины.
Правда всё это весьма характерно сказывается на пассажирах.
Их не просто трясет, а просто выбрасывает из машины, если не вцепиться в борта руками и не удержаться с божьей помощью и с помощью некой ненормативной лексики. Но и даже и тогда, когда кое-то и вываливается за борт, всё рано, помятуя истину, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, взбирается опять в кузов с тем, чтобы получить полностью причитающуюся ему порцию тумаков, а за одно и поразмыслить о бренности таёжного существования.
Всё вышесказанное – это не моя юмореска, а почти дословная запись 1961 года мироощущения Василия Джансиновича Дункая, чистокровного удэгейца, чьи предки были «охристианены» в прошлом веке, но который на тот момент был атеистом и комсомольцем. Тем не менее, языческий лесной дух предков оказался настолько живучим, что породнился даже с автомобилем.
Всё это было написано давным давно, но оказалось весьма злободневным в моей сегодняшней писательской работе.
Удивительнейшим образом это моё замечание вызывает кривую ухмылку у современных «православных» интеллигентов, быстренько «перекрестившимися» и раскаявшихся в своем грехопадении – советском атеизме.
В ответ могу им возразить, что подобный симбиоз духа языческих предков с автомобилем, как прообраза ощущения современной цивилизации, для меня более естественен, нежели ваше безмозглое бормотание иудейских «заповедей» Ветхого и Нового заветов в плане откровения для будущих поколений.
Но это так, заметка по случаю……
4 октября1961 года.
Скоро кончаем работу в заповеднике. Итак, я почти пол сезона провел среди дальневосточных таксаторов.
Чем они отличаются от своих европейских коллег?
Конечно же, не тем, что они истые таёжники. Все прочие лесоустроительные экспедиции также часто работают в тайге. Но дело в том, что по возвращении домой (так сказать к месту зимовки) в Воронеж, Питер или даже Новосибирск, европейцы и сибиряки не ощущают себя вне дома – матушки России, хотя 5—7 месяцев с ней не общались. А вот дальневосточники чувствуют себя на базе, как на острове. И недаром вновь прибывшего на всякий случай спрашивают:
– А ты никак с Материка?
И самое удивительное, что такой вопрос тебе задают не сахалинцы или даже коренные «материковые» дальневосточники, а такие же, как и я, вновь прибывшие, по истечении 3—4 лет местного обетования.
Эти мои ощущения специфики дальневосточного психотипа, как некой оторванности от прародины, точно на себе испытывал по месту своего обитания (на станции Лянчихэ, на 19-м километре, во Владивостоке). И это при наличии современных по тем временам средств связи и общения!?
К примеру, по «телеку» я узнал о Карибском кризисе 16—28 октября 1962 года только в конце декабря, хотя прибыл во Владивосток в конце ноября месяца, по окончании полевых.
И дело вовсе не в том, что тогдашние власти СССР замалчивали «щекотливую» для населения страны информацию. Различные «голоса» можно было прослушать по любому приемнику. Просто само огромное пространство России, расстояние, измеряемое даже не тысячами километров, а 8-9-ю часовыми поясами, формирует у местного населения психологию форпоста России на Востоке, для которого приоритеты жизни расставляются несколько иначе.
Они живут на каждый рабочий день раньше!
Я толком не могу понять состояние этого дальневосточного психотипа, хотя как ни крути, а он точно «островной»!
Проще обратиться к мудрому русскому юмору….. Это про то (может я уже повторяюсь), как прибывает некий наемник на остров Итуруп в качестве переработчика рыбы в рыбоперерабатывающий завод «Ясный» поселка Китовый и видит всюду расклеенные объявления по повторному референдуму о «Спорных островах Курильской гряды».
Спрашивает, что это за референдум и почему повторный?
Ему прохожий отвечает:
– Сразу видно, что ты с материка, не волокёшь ни разу!
Никак не можем договориться: – Кто за Японию, а кто за Россию. Вот уже повторно в третий раз собираемся и всё никак……. Хотя почти все «За Японию».
– Так кто же против?
– Да, япошки и против!?
Смех смехом, а со времен Арсеньева фундаментальных изменений на Дальнем Востоке нашей страны до сих пор не происходило (если не считать чрезмерно цивилизационными мои вышеописанные передвижения по тайге на автомобиле).
Я повторно был во Владивостоке через 15 лет после событий дневника, уже с экспедицией Центрального НИИ лесной генетики и селекции, в конце 70-х. И нечего в этом провинциально глухом закрытом городе не изменилось. Скажем, тот же Русский остров, про который сейчас наслышаны все, был безлюдной и почти недоступной окраиной рядом с центром города!
Видимо только сейчас до государства Российского стала доходить опасность «островной психологии» дальневосточников. Тут «зевнешь» и «народный референдум» перекинет Курильские острова Японии, и не за малую деньгу, как Аляску американцам, а совсем «затак»!
Но опять же……..черт знает, что! Никуда не деться от политического глобализма. Пишешь, про самобытность таёжной жизни, а скатываешься на прописное политиканство.
Так что вернемся назад……Я открыл свой дневник на описании рутины повседневной работы таксаторской группы 4 октября 1961 года. Тогда я это действо обозвал как «Буссольный ход» или «Лесоустроительный конвейер». Думаю его «не столь уж глубокое» описание не наскучит читателю.
Итак, начнем-с…..
Эта «сложнейшая» операция комплексно выполняется как минимум тремя рабочими, одним техником и одним инженером. И не важно, что вся суть её заключается в том, чтобы зафиксировать в натуре и протаксировать некую абрисную линию на фотоснимке.
Всё, для обеспечения максимальной производительности, должно быть построено по принципу движущегося конвейера. Только в нем конвейер – природа стоит на месте, а по лесу движутся отдельные её запчасти – члены таксаторской группы.
Первым в лес устремляется буссольщик (рабочий с буссолью, закрепленной на обычной палке). Он визуально стреляет в дальне кедры и стремиться как можно скорее, чтобы не потерять ориентиры, прорваться к ним сквозь любую чащу.
За ним следует рабочий с топором, который, во-первых, затесывает направление хода на деревьях, и во-вторых, частично подрубает мешающий видимости подрост и подлесок. А поскольку буссольщик время от времени закладывает бессовестные зигзаги в обход для него «непроходимых мест», то рабочий с топором стремиться, как может, облегчить себе работу, ставя минимальное количество затесок, тем самым спрямляя огрехи буссольщика, а заодно облегчая свой грех (в понимании защитников природы) посредством её «топорного» уничтожения.
Но, в общем, в этом звене конвейера дело более или менее спориться и оно медленно, но верно удаляясь, растворяется в зеленой чаще.
За ним медленно ползет другая, буквально неразлучная пара, связанная стальной 20-метровой мерной лентой. Спереди тянет ленту, отмечая свой конец вешками и, попутно изготовляя «топором деланные» пикеты с зарубками (одна зарубка – 200 м., вторая – две зарубки, третья – три, четвертая – четыре и крестовая зарубка – километр). Это всё, в основном, для дальнейшей камеральной обработки.
На другом конце ленты плетется с видом киношного звездочета техник, обратив взор к небу и время от времени поглядывая в эклиметр (оптический прибор для измерения уклона местности). Он всё время шепчет: одна лента 35 градусов, вторая – 20, ещё одна впадина минус 15 градусов, потом …. Дай бог память, кажется, опять подъем плюс 10…..Чья обязанность вести журнал промера.