Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Кое-как лошадей унял. На самом краю обрыва остановился, да сам не удержался, полетел вниз и ничего уже не помню.
Очнулся не знаю через сколько времени. Вижу, что я в какой-то избе, и здоровый мужик говорит: «Ну что, неужели ты, малый, жив? А помнишь ли, что с тобою было? Тебя это словно какая невидимая сила спасла: ты на глиняную глыбу упал, так на ней вниз, как на салазках, и скатился. Ну, а теперь, если можешь, вставай, к графу поедем».
Как мы приехали, граф призвал меня и говорит:
«Вот, мы этому мальчишке спасением своей жизни обязаны. Проси у меня, Голован, что хочешь, я все тебе сделаю». А я думал-думал да и говорю: «Гармонь хочу».
Дали мне гармонь. Я было ее взял и стал играть, но только вижу, что ничего не умею, и сейчас ее бросил. Мне надо было бы этим случаем графской милости пользоваться, да тогда же в монастырь проситься; а я сам не знаю зачем, себе гармонию выпросил.
И пошел я от одной беды к другой, все более и более претерпевая, но нигде не погиб, пока не сбылось все в том видении предреченное.
Беглый
Случилось мне однажды у себя в конюшне на полочке хохлатых голубей приметить – голубя и голубочку с птенцами. Очень они мне нравились. Но только ночью я сплю и вдруг слышу, на полочке над моей кроватью голубь с кем-то сердито бьется.
Вскочил и гляжу: кошка на птенцов покушается. Я сейчас же ее схватил, воткнул мордою в голенище, в сапог, чтобы не царапалась, да и пошел ее плеточкой учить. А чтобы ей еще страшнее было, так я взял да и хвост ей отсек, гвоздиком у себя над окном снаружи приколотил и очень этим был доволен. Кошка тут же вся вздрогнула и да и побежала.
Но только утром, смотрю, вбегает горничная, кричит:
– Ага, ага! вот это кто! Это ты мою Зозиньку изувечил? Признавайся: это ведь у тебя ее хвостик над окном приколочен?
– Ну так что же такое за важность, что хвостик приколочен? А она как смела моих голубят есть?
Со злости она рукою ударила меня по щеке, а я, как сам тоже с детства был скор на руку, схватил от дверей грязную метлу, да ее метлою по талии… Боже мой, что тут поднялось!
Повели меня в контору к немцу-управителю, и он рассудил, чтобы меня как можно жестче выпороть и направить на тяжкую работу: молотком большие камни колоть для дорожек в саду. Отодрали меня сильно – но это бы ничего, а вот последнее осуждение, чтобы стоять на коленях да камешки бить, это уже домучило меня до того, что я решился со своею жизнью покончить.
Припас я себе крепкую веревочку, пошел вечером в осиновый лесок, стал на колены, помолился за вся християны, приготовил петлю. Осталося скакнуть, да и вся б недолга была… Только что прыгнул, как, гляжу – уже я на земле оказался, а передо мною стоит цыган с ножом и смеется. Он-то веревку и перерезал.
– Что это, – говорит, – ты делаешь? Так чем своей рукой вешаться, пойдем, лучше с нами жить, в разбойниках.
Махнул я рукою, заплакал и пошел в разбойники.
С этим цыганом мы у барина одного коней украли, а как на рынке их продали, то стали деньги делить. Цыган мне кукиш сует под нос и говорит, злодей:
– Вот тебе твоя доля.
– Это еще что за такое!?
– Потому, что я мастер, а ты еще ученик.
– А раз так, я с тобою не хочу дальше идти, потому что ты подлец.
– И отстань, брат, Христа ради, потому что ты вор, еще с тобою спутаешься.
Так мы и разошлись.
Я было пошел к чиновнику, чтобы объявиться, что я сбеглый, но только рассказал я эту свою историю его писарю, а тот мне и говорит:
– Дурак ты, дурак: на что тебе объявляться; есть у тебя десять рублей?
– Нет, – говорю, – только цепочка и крест серебряный.
– Ну, давай их мне, я тебе отпускной документ напишу, и уходи в город Николаев, там много людей рабочих нужно, и много туда от нас бродяг бежит.
Прихожу в этот город и стал на торжок, чтобы наниматься. Ко мне подошел один барин, огромный-преогромный. Привел он меня в домишко, невесть из чего наскоро сколоченный, и говорит:
– Скажи правду: ты ведь беглый?
Я говорю:
– Беглый. На что вам это расспрашивать?
– А чтобы лучше знать, к какой ты должности годен.
Я рассказал все, отчего я сбежал, а он вдруг кинулся меня целовать и говорит:
– Такого мне и надо! Ты, если голубят жалел, так можешь и мое дитя выходить: я тебя в няньки беру. У меня жена с военным отсюда сбежала и оставила мне грудную дочку, так ты ее мне выкормишь, а я тебе по два целковых в месяц стану жалованья платить. Козу куплю: ты ее доить будешь да тем молочком мою дочку воспитывать.
Я подумал: нет, уже назад не пойду, и согласился остаться в няньках. Дитя было маленькое и такое поганое, жалкое: все пищит.
Год я так прожил, и дитя мое подросло, но замечаю я, что у нее что-то ножки колесом идут. К лекарю водили, тот велел ее в песок сажать.
Я так и начал исполнять: выбрал на бережку лимана такое местечко, где песок есть, и как погожий теплый день, я заберу и козу и девочку и туда с ними удаляюсь. Разгребу руками теплый песочек и закопаю туда девочку по пояс и дам ей палочек играть и камушков. Коза наша вокруг ходит, травку щиплет, а я сижу, сижу, руками ноги обхвативши, и сплю.
Ух, как скучно! пустынь, солнце да лиман, только вдруг слышу голос: «Иван! пойдем, брат Иван!» Так и не понял откуда это, кричу: «Да покажись же ты, лихо тебя возьми, кто ты такой, что меня так зовешь?» Вдруг вижу, это надо мною стоит тот монах, которого я давно кнутом засек: «Пойдем, – говорит, – брат Иван! тебе еще много надо терпеть». И он вдруг показал мне, и сам не знаю что: степь, люди такие в больших шапках лохматых и со стрелами, на страшных диких конях. А потом где-то колокол тихо звонит, и стоит там большой белый монастырь.
«Ну, – думаю, – опять видение про монашество!» С досадою проснулся и в удивлении гляжу, что какая-то дама девочку мою из песку выкопала, схватила ее на руки, и целует, и плачет.
Я спрашиваю ее:
– Что надо?
Она ко мне бросилась и жмет дитя к груди, а сама шепчет:
– Это мое дитя, это дочь моя! Отдай мне ее. Видишь, как она ко мне жмется.
– Она тоже и ко мне жмется, а отдать я ее не отдам. Она мне на соблюдение поверена.
– Ну, не хочешь дитя мне отдать, так по крайней мере не сказывай моему мужу – твоему господину, что ты меня видел, и приходи завтра опять сюда на это самое место с ребенком, чтобы я его еще поласкать могла.
– Ладно, это, другое дело.
И точно, я ничего про нее своему барину не сказал, а наутро взял козу и ребенка и пошел опять к лиману, а барыня уже ждет. И таким манером пошли у нас тут над лиманом свидания: барыня все с дитем, а я сплю, а порой она мне начнет рассказывать, что она того… замуж в своем месте за моего барина насильно была выдана злою мачехою и того… этого мужа своего она не могла полюбить. А другого, офицера, полюбила.
А потом говорит: «Мы скоро уедем, и я опять о дите страдать буду. Послушай, Иван, нынче мой офицер сам сюда придет. Он тебе тысячу рублей даст, а ты нам дочку отдай».
– Ну, уж вот этого, – говорю, – никогда не будет. Я себя не продавал и не продам.
Она плакать:
– Ты бессердечный, ты каменный.
– И совсем я не каменный, а такой же как все, костяной да жильный. Я человек должностной и верный. Хоть жалко мне вас, а раз я взялся хранить дитя, то и берегу его.
Вижу, к нам по степи легкий улан идет, такой осанистый, руки в боки, шинель несет. Силы в нем, может быть, и нисколько нет, а напыщенный. Гляжу на этого гостя и думаю: «Вот бы мне отлично с ним со скуки поиграть, подраться».