Всего за 250 руб. Купить полную версию
– Я тоже хочу экспериментировать.
С нар донеслось:
– И мне накладывай.
Стёпа осторожно начал слазить с нар.
– Ты лежи, я принесу.
Дружно застучали ложки, через десять минут вымытая посуда была в ящике.
– Матушка рассказывала, что целая семья умерла от подобной окисленной тушёнки, – вспомнил Стёпа, прощупывая живот.
– У нас соседи отравились, скорую вызывали, – забеспокоился Юрка.
– Здесь скорую не дождёшься, – отозвался тракторист.
И пошли печальные воспоминания… Страх начал действовать как инфекция, поражая всех подряд. Не прошло и часа, как вся «команда» вышла на пригорок перед ручьём и, засовывая по два пальца подальше в глотку, пыталась вызвать рвоту. Сначала получилось у тракториста, затем у Стёпы. Юра оказался последним. В это время остальные лесорубы вернулись с деляны. Странная картина предстала перед их глазами: лицом к Китаю стоят трое мужиков и рыгают.
– Эй, там, на бугре, вы что, китайцев дразните? На международный скандал нарываетесь? У нас и так Хрущёв все отношения с ними испортил, а вы, «ревизионисты»[21], ещё усугубляете, – сдерживая смех, прокричал Наум Иванович.
Стёпа поковылял к мастеру:
– Наум Иванович, мы сварили кашу с тушёнкой, подумали, что испортилась: давно открытая – вот и перестраховались.
– Ты сильно хромаешь – отдыхай. Карасик покормит нас отравленной кашей.
Люди давно так заразительно не смеялись над «придурками»!.. Насмешки и приколы продолжались до конца командировки.
Через пару недель план по заготовке древесины был досрочно выполнен. Бригада снялась со своего обжитого «табора» и двинулась на станцию Ушумун. Завершал колонну лесовоз, загруженный брёвнами; на одном из них, удобно устроившись, сидел Стёпа, ему снова не хватило места в кабине. По-весеннему голубело небо и грело солнце.
Глава 3
Солнечный
Кто здесь не был, это не поймёт.
А кто был, навеки не забудет.
– Весна. Крестьянин торжествует: снял тулуп и в ус не дует, – вслух перефразировал известное с пятого класса стихотворение Степан, увидев свисающую с крыши, покрытой шифером, довольно большую сосульку. Ярко светило солнце и казалось, что большие сугробы снега под забором стали тёплыми. Облепив большой куст черёмухи, весело чирикали воробьи. «Они тоже чувствуют весну. А почему – тоже, да они ближе к природе, поэтому веселее и счастливее людей», – подумал Стёпа, ковыряя кирзовым сапогом недавно выпавший мягкий и ещё совсем белый, не запачканный дорожной пылью и гарью снег. Вышел со двора, огороженного штакетником, сел на скамейку и, подставив лицо тёплым лучам солнца, закрыл глаза. Спокойствие и умиление охватило восемнадцатилетнего парня.
– Ты что, спишь?
Стёпа открыл глаза – перед ним стоял Юрка Жунковский.
– Греюсь.
– Да, солнышко работает, – присаживаясь рядом, как-то по-стариковски произнёс Юрка.
Минут пять ребята сидели молча, щурясь от весеннего солнца.
Первый заговорил Юрка:
– Последний год учёбы. Ты куда наметил поступать?
– Я же пока в вечерней школе. Ты сам знаешь, у меня с точными науками полный швах. Все эти физики, химии, алгебры не для меня. Я в литературу бы пошёл, но с моим почерком точно не пролезет.
– А я в лётное училище наметил.
– Ты пройдёшь, – уверенно подтвердил Стёпа, – ты парень настырный. Вот решил научиться играть на баяне – научился. А я на гармошке пиликал-пиликал, так, кроме «Ты подгорна, ты подгорна, широкая улица…» да «Барыня-барыня…», толком ничему не научился. А на гитаре семиструнной не успел: Эдька увёз к себе на пароход – теперь на палубе после вахты брынькает. Ты же знаешь – он речное училище в Благовещенске закончил. Единственное, что я сделал в музыкальной сфере, это в духовом оркестре на басе научился лабать – когда в интернате учился.
– А я на корнете играл, у нас в ДК.
– Корнет когда-то был главным солистом в оркестре.
– Да, теперь труба… Помню, Эдька тебе тельняшку привозил – зимнюю, а ты её летом носил в жару.
– Успел похвастаться перед пацанами, осенью он её забрал: поносил – хватит!
– Поступишь куда-нибудь.
– Я уже решил, поеду на комсомольско-молодёжную стройку в Солнечный.
– Это где-то в Хабаровском крае?
– Да, под Комсомольском.
– Молодец, строителем быть почётно.
– До армии поработаю, там видно будет, куда поступать.
– Тебе бы в военное училище: ты всегда был командиром, когда в войну играли.
– Эй, командиры, шагом марш за стол, я уже накрыла, – из-за забора послышался голос Стёпиной мамы.
– Спасибо, тёть Маруся, мне пора, а то мамка то же, наверное, ждёт, – будет ругаться.
– Как хочешь, а клёцки на молоке ты любишь, я-то знаю.
– Я галушки со сметаной люблю.
– А какая разница, и с молоком пойдёт, – вмешался в разговор Стёпа.
– Уговорили, только я ненадолго.
– Ну что, Юра, всё же в «лётное» поступаешь?
– Да, пришло время.
– Стёпа забрал документы из мореходки, чтобы меня поддержать, а теперь уезжает на стройку.
– Кажется, у китайцев есть поговорка: «Родители и учителя только открывают двери, а дальше человек идёт сам», – ответил Юра и грустно улыбнулся.
Через неделю Степан приехал в Солнечный, вышел из автобуса, поставил свою спортивную сумку на сугроб и спокойно осмотрелся. Яркое солнце сверкало на голубом безоблачном небе. Заросшие лиственницей и елями сопки, покрытые снегом, окружали город-спутник Комсомольска. Около десятка пятиэтажных домов, часть из которых явно находилась в стадии незавершённого строительства, возвышались на сопке, под которой расположился посёлок щитовых бараков.
– Не подскажете, где здесь контора? – обратился Стёпа к прохожему.
– Смотря какая.
– На работу устроиться.
– Я об этом тебя и спрашиваю. Ты что: приехал строить город или ГОК?
– А что такое ГОК?
– Горно-обогатительный комбинат.
– Конечно ГОК.
– Вон, видишь барак с флагом.
– Спасибо.
– Удачи!
Кадровик, средних лет мужчина, в лохматом свитере, оценивающе осмотрел стоящего перед ним парня:
– Ты приехал сюда за романтикой или за длинным рублём?
– Не знаю, на работу я приехал. Всё же Всесоюзная комсомольско-молодёжная стройка.
– А ты что, комсомолец?
– Да, с шестьдесят первого года.
– Хорошо, пойдёшь в УНР-860[22] бетонщиком?
– Да, я работал с бетоном, мы сами его замешивали и фундамент заливали.
– Значит, справишься, здесь с БРУ[23] готовый бетон привозят. Вон образец, пиши заявление. Я пока позвоню коменданту общежития.
Стёпа макнул перо в чернильницу-непроливашку, здесь же на столе взял лист бумаги и уверенно начал писать своим корявым почерком, не обращая внимания на орущего в телефонную трубку «кадровика».
– Ну, что ты там возишься? Давай заявление начальнику на подпись, я сам отнесу. Вот, держи направление в общежитие, будешь жить в пятом доме. Это на сопке – найдёшь.
– До свидания.
– Стой, куда побежал? Устроишься в общаге, сходишь на стройку, найдёшь мастера Халявко. Вот направление.
– А спецовку?
– Это с ним решай, я ему позвоню.
Степан поднялся на сопку по асфальтированной дороге, выглядевшей странно на фоне дикой тайги и обгоревших сопок. Улиц пока не было, дома нумеровались по порядку их строительства. Пятый дом, как и другие жилые дома, был облицован силикатным кирпичом, но в отличие от остальных, временно использовался под общежитие.
Комендант – Ганна Викторовна, солидная женщина лет сорока – проживала в первой квартире, здесь же было её рабочее место. Глянула на Степана как на врага народа:
– Паспорт. Отдам, когда пропишу.
Степан молча достал из сумки паспорт.
– Паспорт надо носить в кармане: сумку утащат или потеряешь, а докУмент должен храниться надёжно. Будешь жить в седьмой комнате. Там сейчас четверо, а комната на семерых, так что милости просим. Пока даю тебе запасной ключ, когда сделаешь свой, этот вернёшь мне.
– Как я его сделаю?
– У вас в комнате есть специалист: за чекушку[24] сделает тебе любой ключ, хоть от сейфа. Бельё получишь во второй комнате, кастелянша[25] скоро подойдёт.