Всего за 169 руб. Купить полную версию
.. В ушах у меня так ипоет.Помогимне
лечь...
Но прежде чем я протянул к нему руку,онсноваупалвпостельи
некоторое время лежал молча.
- Джим, - сказал он наконец, - ты видел сегодня того моряка?
- Черного Пса? - спросил я.
- Да, Черного Пса, - сказал он. - Он очень нехороший человек, ноте,
которые послали его, еще хуже, чем он. Слушай: если мне не удастсяотсюда
убраться и они пришлют мне черную метку, знай, что ониохотятсязамоим
сундуком. Тогда садись на коня... - ведь ты ездишь верхом, не правда ли? -
тогда садись на коня и скачи во весь дух... Теперьужмневсеравно...
Скачи хоть к этому проклятому доктору, к крысе,искажиему,чтобыон
свистнул всех матросов на палубу - всяких там присяжных и судей - и накрыл
моих гостей на борту "Адмирала Бенбоу", всю шайку старого Флинта, всехдо
одного, сколько их еще осталось в живых. Ябылпервымштурманом...да,
первым штурманом старого Флинта, и я один знаю, где находится то место. Он
сам все мне передал в Саванне, когда лежал при смерти, воткакятеперь
лежу. Видишь? Но ты ничего не делай, пока они не пришлют мне чернуюметку
или пока ты снова не увидишь Черного Пса или моряка на однойноге.Этого
одноногого, Джим, остерегайся больше всего.
- А что это за черная метка, капитан? - спросил я.
- Это вроде как повестка, приятель. Когда они пришлют, я тебескажу.
Ты только не проворонь их, милый Джим, и я разделю стобойвсепополам,
даю тебе честное слово...
Он начал заговариваться, и голос его становился все слабее. Я дал ему
лекарства, и он принял его, как ребенок.
- Еще ни один моряк не нуждался в лекарстве так, как я.
Вскоре он впал в тяжелое забытье, и я оставил его одного.
Не знаю, как бы я поступил, если бы все шло благополучно. Вероятно, я
рассказал бы обо всем доктору, ибо я смертельно боялся, чтобыкапитанне
пожалел о своей откровенностиинеприкончилменя.Нообстоятельства
сложились иначе. Вечером внезапно скончался мой бедный отец, и мы позабыли
обо всем остальном. Я был так поглощен нашим горем,посещениямисоседей,
устройством похорон и работой в трактире, что у меня небыловременини
думать о капитане, ни бояться его.
На следующее утро он сошел вниз как ни в чем не бывало. Ел вобычные
часы, но без всякого аппетита и, боюсь,выпилбольше,чемобыкновенно,
потому что сам угощался у стойки. При этом он фыркал и сопел таксердито,
что никто не дерзнул запретить ему выпить лишнее. Вечером накануне похорон
он был пьян, как обычно.Отвратительнобылослышатьегоразнузданную,
дикую песню в нашем печальном доме. И хотя он был очень слаб, мы до смерти
боялись его. Единственный человек, который мог бы заткнуть емуглотку,-
доктор, - был далеко: его вызвали за несколько миль к одномубольному,и
после смерти отца он ни разу не показывался возле нашего дома.
Я сказал, что капитан был слаб. Идействительно,оннетольконе
поправлялся, но как будто становился все слабее. Через силу всходил онна
лестницу; шатаясь, ковылял из зала к нашей стойке.