Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Четвертый дом – это изба Ивана Карпыча. Она находилась на совершенно противоположном конце поселка и, к тому же, в отдалении. Хутор, по-другому не назвать.
Больше тридцати лет Карпыч проработал в здешнем колхозе егерем. Много леса спас от пожара, ещё больше живности от браконьеров. Вся округа его знала, а некоторые даже боялись. Появлялся он всегда неожиданно, словно из-под земли. Местный лесной массив Иван знал, как свои пять пальцев, его даже иной раз «лешим» величали. А как не стало СССР, так и хозяйство загнулось. Старик же оказался ни кому не нужным, разве что супруге своей любимой, Евдошеньке.
Вслед за колхозом стала умирать и деревня. Уж больно неудобное тут место. До ближайшего крупного населенного пункта – города Норильска – семьдесят километров. Дороги очень плохие, постоянные проблемы со связью (ни радио, ни телевидения, ни телефона). Лавка продовольственная была, правда, но и та уже давно закрылась.
Так что наш старый егерь и в самом деле оказался в очень скверном положении, оставшись один-одинёшенек. И для изменения ситуации хоть на грамм к лучшему, помощь Высших сил ему была просто необходима!
Пёс Шарик скромно жался к небольшой кухонной буржуйке, которую Карпыч иногда протапливал книгами для лёгкого сугрева. От печурки ещё веяло остаточным теплом, едва ощутимым, но для собаки вполне сносным. Шарик зажал между лап большой, но уже изрядно замусоленный сухарь, и тихонько его грыз, иногда поглядывая на своего едва ползающего хозяина.
Иван Карпыч снова вышел в сени, где у него стояло несколько больших мешков с хлебными сухарями, предусмотрительно насушенными Евдокией Федоровной. Хозяйкой Евдокия была более чем хорошей, и именно благодаря ей Карпыч ещё не отбросил с голода свои копыта. Но большая часть всех продовольственных запасов, хранящихся в сельнике, сильно померзла, и чтобы их отогреть и поесть, старику нужно было топить либо буржуйку, либо русскую печь.
Для печи были нужны дрова, а они не колоты. Жечь же большие толстые пни, не влезающие даже в печной зев, было невозможно, хотя их было навезено пол сарая.
Оставалась маленькая буржуйка на кухне, которую старики топили в основном летом, чтобы согреть воду. Сейчас для её топки Карпыч брал книги из большой семейной библиотеки и несколько щепочек, наструганных топориком из огородных кольев. Больше всего тепла давали многотомные сочинения Ленина и Сталина. Как ни крути, а литературные работы этих двух политических гениев, иной раз, могли даже спасти человеческую жизнь. А может, ещё и собачью.
Иван Карпыч, звонко скрепя половицами, прошёл сени и спустился по короткой лесенке в сарай, бывший когда-то хлевом. Войти в сарай в егеревом доме можно было прямо из сеней, что было крайне удобно, особенно зимой. А вот с туалетом, к сожалению, такого придумать не смогли – вероятно придумалка закончилась.
Старик подошёл к небольшой кучке березовых колышков, которых осталось уже штук десять и, держась за поясницу, нагнулся за парочкой из них.
– Ну здравствуй, Карпыч! Звал? – послышался из тёмного угла сарая мужской голос.
Сначала старик не на шутку испугался, стал оглядываться по сторонам, не понимая, откуда доносится звук. Его взгляд невольно остановился на маленьком окошке без стекла в задней части помещения. Размером оно было всего двадцать на тридцать сантиметров, и служило раньше в хлеву дневной подсветкой. Карпыч, было дело, подумал, что какому-то олуху захотелось подшутить над старым дедом, и он ему сейчас кричит в эту дырку со стороны огорода.
– Да тут я, в углу справа, – будто бы читая мысли старика, вновь раздался голос.
Егерь что есть силы вгляделся в мрачную часть сарая, которую Евдокия, в своё время, использовала в качестве стойла, и увидел там, на куче старой соломы, маленькое копошащееся существо, похожее на птицу среднего размера. Однако в том углу пребывал такой мрак, что чётко разглядеть что-либо было нелегко.
– Кто здеся, а? – спросил егерь, и на всякий случай чуток уклонился в сторону, а то вдруг прилетит что-нибудь в голову. То, чему его научило участие в Великой Отечественной, давало о себе знать и в глубокой старости.
– Это я – Бог, а точнее Святой Дух. – ответил ему голос из угла. В следующее мгновение из сумрака на свет вышел белый голубь, и стал крутиться перед Карпычем, чтобы тот рассмотрел его со всех сторон.
– Ну что, Иоанн, – засмеялась птица, расправляя свои белесые крылья. – Теперь видишь меня? Узнал?
– Господи! – вытаращил глаза старик и быстро три раза перекрестился. – Дык, это.., вижу, агась. А узнать-то кого я в тебе должен? Видались уже чтоль?
– Да, виделись уж, и не раз. Только недавно ты перед моим образом стоял и слёзы плакал. А голубем я предстал перед тобой, потому что для твоей души так милее будет. Или ты кого другого видеть желаешь? Так я это… мигом исправлюсь…
– Нет, нет, – стал возражать егерь, замахав руками. – Не стоить… исправляться. Так вполне сойдёть. Значится, ты… Бог-то и есть? То бишь, Святой Дух. А по что мне честь-то такая выпала, тебя ещё при жизни узреть? Или помер я уже? Евдоша, где ты?
– Живой ты ещё, живой, Карпыч, – утвердительно закивал головой Голубь. – Не сейчас тебе ещё с мирскими делами расставаться. Побудь тут ещё малость. А явился я к тебе лишь по милости своей, уж шибко ты слёзно помощи у меня просишь. Жалко мне тебя стало! И вот, решил снизойти, подсобить.
После этих слов Ивану Карпычу стало как-то не по себе. Сразу ему почему-то подумалось о бедняках и больных детках, которые нуждаются в Божией помощи гораздо сильнее его. На дворе сейчас лихие девяностые, и в стране чёрти что творится – люди пачками мрут. И неужели он, старый грешник, каких ещё свет не видывал, заслуживает такой великой почести? Однако сказано же где-то в Писании: «И Я скажу вам: просите, и дано будет вам…»3.
«Просил я, и вот мне» – подумал про себя Карпыч, а вслух сказал:
– Может быть я уже того, ку-ку, под старость лет-то? Расскажи-ка мне лучше, птичка, про Евдокию мою, и про Володьку мово, что были отняты у меня загодя.
– А что-ж рассказать тебе о них? – молвил спокойным голосом Голубь. – Супруга твоя – душа красивая, без особых загрязнений была, а мелкие же кляксы мы скорым делом отмыли. Ещё при жизни мой ангелок за ней присматривал. Слыла хорошим человеком, в хорошее место и попала. С сыном твоим Володей повозиться пришлось, но и у него сейчас прекрасно всё. Со мной обе эти души.
Егерь скептически поднял правую бровь, но Голубь заметил это и поспешил объяснить:
– А что тебя удивляет? Да, чадо твое выбрало для себя тропу не из лучших, но и вины здесь его не более чем твоей. Чего ТЫ посеял, то и выросло. А вспомни-ка притчу о блудном сыне. По-моему, такие слова там были, когда сын к отцу вернулся: «А отец сказал: оденьте и обуйте сына моего, станем есть, и веселиться! ибо сын мой был мёртв и ожил, пропадал и нашелся…»4.
Тебя же это тоже касается, дорогой мой. Так что, Иоанн, давай согреем твою промёрзшую хату, а то чего доброго околеешь ты в ней совсем. Будем колоть дрова! Топор-то у тебя есть?
– Есть, Отче, конечно есть, сейчас принесу, – живо закивал головой старик и скрылся в сенях.
Минуту спустя Карпыч появился в сарае вновь, но уже с большим и острым топором в руках. Затем он тяжело опустился на колени и заглянул под лесенку, откуда вытянул большую деревянную колоду со следами старой запёкшейся крови. Давным-давно, когда Иван с Евдокией ещё вели хозяйство, на этом волшебном пне превращались в разные вкусные блюда куры и гуси.
Непонятно, каких дальнейших действий ждал от Голубя егерь, но вдруг встал он перед колодой словно вкопанный и нервно заморгал на птицу своими глазами.
– Ну, что же ты, Ванюша, давай, начинай греться! – кивнул в сторону колоды и дровницы Голубь.