Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Поверьте, книги совсем как люди, а люди созданы по образу и подобию Господа Бога.
В книгах есть Слово – это их душа! Не зря ведь вначале всего было именно Слово и Слово это было от Бога, и Слово было – Бог! Вспомните, как называется самая главная книга нашего мира, книга всех книг, времён и народов? Правильно, БИБЛИЯ – от греческого «bibliov», то есть – КНИГА!
2011 г.БЕЛЫЙ ГОЛУБЬ
РАССКАЗ
Все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, – и будет вам.
(Библия: Мк, 11, 24)
Красноярский край, глухая деревня, 1996 год.
Проснулся однажды утром старый егерь Иван Карпыч в своей избе на хуторе. На дворе стоял декабрь месяц, а мороз на улице трещал такой, что птицы на лету замерзали. От давно нетопленной печи уже веяло страшным холодом, а бревенчатые стены хаты изнутри покрылись мелким инеем. Из беззубого рта Карпыча клубами валил пар, и создавалось впечатление, что старик курит.
Ещё совсем недавно егерь стал одинок. Его спутница жизни супруга Евдокия Фёдоровна, этим летом представилась Богу. Ей было всего семьдесят восемь, – по сути ещё жить и жить, но инфаркт хватил, когда полола грядки на жаре.
Единственный сын, который у них был, Володя, однажды ступил на неверную тропу, и год назад его застрелили при попытке к бегству в одной из магаданских колоний строго режима.
Все друзья Ивана и Евдокии жили только в этом селе, но они умерли ещё раньше, а их дети и внуки больше в деревню ездить не хотят. А зачем? Глухомань ужасная, добираться далеко. Уж лучше поближе к цивилизации, в городской квартире с удобствами.
Оставался у Карпыча лишь один верный друг – пёс по кличке Шарик, но и ему уже было больше пятнадцати лет. От старости у кабеля уже всё дышало на ладан: ночами его часто тошнило, левый глаз воспалился и почти весь вывалился наружу, повыпадало много зубов, иногда отказывали задние лапы, а также местами облезла шерсть. Хотя в целом, Шарик ещё напоминал собаку… издалека.
Примерно также, издалека, ещё походил на человека и сам Карпыч. Без своей супруги, старик уже совсем потерял человеческий облик: седая борода была не стрижена и её колом стоящие волосы торчали во все стороны, усы лезли в рот, ногти на руках и ногах были как когти у орла, в пору лететь на охоту. Тело егеря уже начало источать едкий запах старости – не мылся и не менял своё бельё Карпыч уже несколько месяцев.
Их с псом телесные неисправности были весьма похожими: спину не согнуть и не разогнуть, ноги едва ходят, руки еле шевелятся и всегда дрожат, зрение из рук вон плохое, а слух… вот со слухом у Карпыча был порядок – слышал он даже, как клопы на потолке сношаются.
Из-за всего этого старческого безобразия на ум егерю приходили лишь одни матерные ругательства, да богохульства, что Господь, дескать, и пальцем не шевелит, дабы помочь одинокому немощному деду.
Карпыч мутным взглядом посмотрел на висящие на стене большие часы с кукушкой – девять утра, и распахнул своё одеяло, из-под которого в комнату выпрыгнули: сперва большое облако пара, следом за ним пёс Шарик, а затем ядовитый старческий смрад.
После этого старик со страшным скрипом опустил свои ноги на леденющий досчатый пол, охая и ахая натянул на ноги валенки, древнюю, как и он сам, фуфайку, и… аж полетел из комнаты через сени прямиком на улицу справлять маленькую утреннюю нужду. Мочевой пузырь у деда держал уже плохо, а не дай Бог, обделаться в такую холодину!
Отворив входную дверь избы, старик и не заметил, что пар с улицы на крыльце так и не возник, ведь уличная температура воздуха была не намного ниже домашней – всего-то 25 мороза.
Чтобы сделать своё мокрое дело, Карпыч даже не пошёл в туалет, находящийся в огороде метрах в десяти от дома, а помочился прямо под крыльцо. Знал дед, чем это может закончиться.
Быстро забравшись обратно в хату, егерь с грохотом захлопнул за собой дверь. Пройдя через сени, он остановился возле комнатной двери, словно что-то вспомнив, затем вернулся на крыльцо и жадно схватил стоявший у стены сучковатый черенок, подобранный им когда-то в лесу, а теперь уже много лет верно служащий тростью.
– Эх, Евдошенька! – с грустью пробормотал дед, зажмурив глаза. – Как скучаю я по тебе, родная!
Ещё несколько лет назад, когда только у Карпыча начинали болеть ноги, они с Евдокией прогуливались по лесу, и супруга обратила его внимание на ровную крепкую палку, лежащую вдоль дороги.
– Вань, – сказала она тогда ему, – а зачем тебе на трость-то деньги тратить? Вона, лежит, очень хорошая. От коры очисти, сучки пообрубай и ходи. Смотри, тут и ручка для тебя удобная имеется. Прямо прелесть!
После смерти любимой жены, эта трость стала для Карпыча необычайно ценной реликвией, которую он старался хранить пуще зеницы ока.
Старый егерь вернулся к себе в комнату и медленно зашаркал в её дальний угол, где уже с полвека висела православная икона «Сошествие Святого Духа на апостолов», подаренная Ивану с Евдокией ещё его родителями. Подойдя к образу почти вплотную, Карпыч уставился на него так, будто хотел просверлить взглядом дыру. Постояв так минут пять, дед глубоко вздохнул, и тихим шепотом начал читать молитву:
– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь…
Тут молитва егеря резко оборвалась, и он горько зарыдал, закрыв лицо рукавом ватника. Затем, малость оклемавшись, снова поднял на икону свои мокрые от слез глаза и продолжил, но уже своими словами:
– Погибаем мы, Боже, погибаем! Зиму лютую пригнал Ты в наше село. Морозище, вон, аж стёкла на окнах трещат! Все запасы жратвы, что в сельнике, помёрзли. Одни сухари с собакой едим. Околеем мы тут скоро! – Карпыч снова прижал рукав к лицу и стоял так минут десять, всхлипывая и тяжело дыша.
– Ну неужели, Господь, Отцы и Матушка1, Вам сложно сотворить одно маленькое чудо!? – закричал он вдруг громко на икону. – Дров у меня полный сарай, но они не колоты. Силы их поколоть Вы у меня отняли! Друзей и знакомых у меня уже нет, что бы пришли помогли – и их Вы отняли! Нанять кого-то, нужны деньги, а их нет! Забрали Вы у меня и сына, а теперь и последнее моё сокровище – Евдокию…
Здесь голос Карпыча сорвался, дрожащей рукой он вытянул из кармана кусок замызганной тряпки, что последние месяцы работала у него носовым платком и, вытерев глаза, продолжал:
– Псина моя, знаете ли, тоже дрова колоть мне не будет! Сдохнет скоро. Так что же делать?! Помоги мне, Боже! Или подскажи! Но, ведь не дождёсся от Тебя и слова! Не верю я, что ты настолько жесток! Мне помирать скоро, знаю, но не такой же жуткой смертью! Али я заслужил её? Так скажи, чем? В «блокаду Ленинграда» со мной играешь? За что? Или я ещё не всё Тебе выисповедал у Епифана?..
Вдруг, осекшись, старик опустил голову и снова громко заплакал. Потом, не поднимая головы, опять заговорил:
– Прости, Отче! Прости, мой хороший! Прошу Тебя, приди ко мне, поговори со мной! Помоги мне, Отец! Дай дожить хотя бы до апреля!
Егерь ещё раз вытер платком глаза, перекрестился, затем, резко развернувшись, зашагал прочь от образа.
Над селом уже давно взошло Солнце, и теперь оно давало такой ослепительный свет, что казалось улица раскалилась добела. Всему виной был снег, месяц назад покрывший двухметровым слоем всю округу. Большая часть домов в деревне уже опустела, и дворы с дорогами не чистил ни кто. Всё это создавало вокруг такую белизну, что можно было легко заработать слепоту снежную.
Тишина же стояла удивительная, слышно было, как трещат от мороза деревья около дома и брёвна, из которых построена изба. В такие холода местные обитатели даже нос из своих хат не высовывают, чтобы не отморозить.
Из двух десятков домов этой деревни, лишь в четырёх ещё кто-то жил. Три жилые избы стояли на самом въезде в село. В них проживали: престарелые Галина и Валерий Назаровы, глухая старушка Тамара Петровна Андреева2, а также православный батюшка отец Епифан, тоже очень старый и одинокий. У Епифана прихода не было уже давно, но в своём доме он принимал всех захожан, которые иной раз решались на исповедь.