Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
• «Бомонд всегда принимал Джорджа Байрона (1788–1824) холодно. «Я с удовольствием узнал, – говорит Анри Стендаль (1783–1842), – что лорд Байрон – бандит. Когда он появлялся в салоне у госпожи Сталь или Копе, все английские дамы выходили… На его месте я симулировал бы смерть и начал новую жизнь»… Взаимное отторжение привело к тому, что Байрон оказался в Венеции…» (из книги В.Ориона «Любовные утехи богемы», Россия, 1999 г.);
• «Хотя Артур Шопенгауэр (1788–1860) сам выстрадал много от людской несправедливости, он позволил себе, однако, без всякого повода жестоко оскорбить Якоба Молешотта (1822–1893) – немецкий физиолог и философ, считавший главным в мышлении физиологический механизм – Е.М. – и Людвига Бюхнера (1824–1899) – немецкий врач, естествоиспытатель и философ – Е.М. – и радовался, когда правительство запретило им читать лекции…» (из книги Ч.Ломброзо «Гениальность и помешательство», Италия, 1863 г.);
• Наследие Виктора Гюго (1802–1885) и братьев Эдмона (1822–1896) и Жюля (1880–1870) Гонкуров несопоставимо по вкладу в мировую литературу, однако последние, как «равные с равным говоря», позволяли в Дневнике своём не только критические отзывы о первом, но даже субъективные выпады очень рассерженных людей: «Занявшись цензурой, господин Гюго совершил революцию в кройке стиха…» (запись от 20 мая 1854 г.); «Вот каким представляется нам рай для литераторов: святые и ангелы божественно распевают, наигрывая на эоловых арфах, и все писатели узнают в этом пении свои книги, и Гюго говорит: «Это мои стихи», и А.Ионье говорит: «Это моя девка с каменной болезнью» (речь идёт о проститутке – персонаже скетча Монье «Ночь в трущобе» – Е. М)….» (запись от 16 ноября 1856 г.). «…Не понятно почему, эти последние стихи Гюго (сб. «Легенда веков» – Е.М.) напоминают перламутровые яйца, красующиеся в парфюмерных лавках, предмет вожделения гулящих девок: яйцо открывается, и там, в окружении тиснёных золотых листиков, флакончик с мускусными духами, способными свалить и верблюда…» (запись от 4 марта 1860 г.). «Отверженные» Гюго – для нас глубокое разочарование… Это немного забавно – заработать 200 тысяч франков (именно такова сумма дохода от книги!), проливая слёзы по поводу народных несчастий и нищеты…» (запись конца апреля 1862 г.); «Прочли «Тружеников моря». Гюго-романист производит впечатление гиганта, который, показывая кукольный театр, сам то и дело высовывает из-за ширмы то руки, то голову. В этой книге угадывается привычка работать на ходу… в опьянении ходьбой… Его страницы, написанные таким образом, кажутся просто околесицей…» (запись от 7 апреля 1888 г.); «…Прочли сегодня о проектах, которые строил О. Бальзак. Он заслуживал того, чтобы прожить десятью годами больше, – так же как Гюго десятью годами меньше» (запись от 18 апреля 1869 г.);
• Во все время своего заграничного путешествия (Франция, 1843–1844 гг.) Сергей Соловьев (1820–1879) – российский историк, автор монументальной «Истории России с древнейших времен», 1851–1879 гг. – Е.М. – не прекращал переписки со своим учителем Михаилом Погодиным (1800–1875). Веря в расположение московского профессора, он сообщал ему о ходе своих занятий и даже обращался к нему за советом… ему хотелось поскорее выдержать экзамен на магистра и получить кафедру. Поэтому он написал Погодину с просьбою сообщить, что происходит в Московском университете и на что он может рассчитывать. Ответ не заставил себя ждать, но отличался двусмысленностью. Погодин горячо благодарил Соловьева за оказанное ему доверие, к чему он очевидно не привык, сообщал, что он оставил кафедру; что, с одной стороны, Соловьеву нужно было бы возвратиться в Россию для занятия русской историей, но, с другой стороны, пожить подольше за границей было бы ему также очень полезно… Письмо это удивило Соловьева своей странностью, потому что он в то время еще не понял характер Погодина и не знал, что делалось в Москве. Авторитет Погодина сильно пошатнулся в 40-х годах, попечитель не благоволил к нему, и, следуя своему грубому и неуживчивому характеру, он находился во вражде с молодыми профессорами, так называемыми западниками… В преемники по кафедре Погодин наметил себе молодых ученых менее талантливых, чем Соловьев, и притом таких, которые не намеревались посвятить себя исключительно русской истории (тема исследований самого Погодина. – Е.М.)… «Попечитель остановился теперь на Соловьеве, кандидате, который должен воротиться из путешествия, – писал Погодин Григорьеву, которого убеждал сделаться его преемником. – Малый он хороший, с душою, но кажется, слишком молод. По возвращении из-за границы Соловьев очутился в довольно неловком положении… Он сидел у себя дома, стараясь как можно лучше подготовиться к магистерскому экзамену и написать поскорее диссертацию… а в университетских кружках зародилось ни на чем не основанное подозрение, будто Соловьев находится в сговоре с Погодиным, и последний намерен вернуться на кафедру. Между тем отношения между Погодиным и Соловьевым совсем не были настолько близки и едва ли их можно было назвать дружественными. Погодин не скрывал, что сожалеет о своей отставке, но о своих планах он ничего не сообщал. Одна выходка даже сразу отшатнула ученика от учителя, в расположение которого ему все еще хотелось верить. «Что же вы пишите диссертацию, – обратился Погодин к Соловьеву, – а со мной никогда о ней не говорите, не посоветуетесь?» – «Я не нахожу приличным советоваться, – ответил Соловьев, – потому что, хорошо ли, дурно ли напишу я диссертацию, она будет моя, а стану советоваться с вами и следовать вашим советам, то она не будет вполне моя». «Что же за беда, – возразил Погодин, – мы так и скажем, что диссертация написана под моим руководством». Следствием всех этих обстоятельств… было то, что Соловьев выдержал экзамен гораздо хуже, чем этого можно было ожидать, судя по его способностям и громадному трудолюбию. Экзамены начались со всеобщей истории в январе 1845 года… Второй экзамен по русской истории был менее удачен. За неимением специалиста в университете, пригласили Погодина. Он задал экзаменующемуся удивительный вопрос: изложить историю отношений России с Польшей с древнейших до последних времен. На такой вопрос ни сам Погодин, никто другой не мог бы ответить удовлетворительно по той простой причине, что в то время как история Польши, так и новая русская история после вступления на престол Михаила Федоровича оставались совершенно неразработанными. Чтобы выдержать подобный экзамен, нужно было много лет просидеть в архивах и изучить нигде не напечатанные документы, что впоследствии и сделал Соловьев, но в 1845 году не было книг, по которым можно было бы уяснить себе отношения России с Польшей за целых 900 лет… Понятно, что присутствовавшие профессора остались недовольны и заявили, что ответ – гимназический, а не такой, как требуется от магистра, и что из такого ответа не видно, может ли экзаменующийся занять профессорскую кафедру… Позднее Погодин проговорился: он ничего не имел против Соловьева, если бы тот согласился стать его прислужником, но признать его способным к профессорскому званию он не хотел: ему желательно было, чтобы кафедра русской истории пустовала и чтобы его упросили вновь занять ее…» (из очерка П.Безобразова «С.Соловьев, его жизнь и научно-литературная деятельность», Россия, 1894 г.);
• «Вот что рассказала нам о Иване Тургеневе (1818–1883) и Якове Полонском (1819–1898) актриса Марья Гавриловна Савина… С Тургеневым у них был когда-то «голубой» роман. И до дня его смерти (1883 г.) не прекращалась переписка. «Когда он написал «Песнь торжествующей любви» (1881 г.) вспоминала Савина, – я как раз гостила у него в Спасском-Лутовинове. И Яков Петрович Полонский тоже, они ведь были большими приятелями. Иван Сергеевич предложил нам послушать только что оконченную вещь. Это и была «Песнь торжествующей любви». Читал вечером, на балконе, при свечах. Было самое начало лета, всё цвело, и к ночи, тихой и тёплой, сад особенно благоухал. Тургенев волновался, я чувствовала, что эта вещь ему дорога, у него даже голос звенел. Когда кончил – Полонский помолчал некоторое время, а потом встал и басом своим недовольно зарокотал: он, де, ничего не понимает, и что это тут напущено… «Эта вещь тебе – нет, не удалась…» Тургенев не возражал, не спорил, но я сердцем чувствовала, как его Полонский своим отзывом на месте убивает. Притом я чувствовала, что Полонский говорит вздор, по глупости или зависти, уж не знаю… А сама я не могла ничего сказать, не могла, не умела… Но Тургенев, верно, понял, что у меня на душе. Мы потом, – Полонского уже не было, – сошли вдвоём в тёмный сад, и долго молча ходили, среди благоуханья трав, и на скамейке так же молча сидели, и точно я этим как-то по-женски, по-бабьи, без слов его утешила, молчаньем сказала ему всё, что хотела… А сад и тихая ночь мне помогали. «Романы Полонского, конечно, были непохожи на «чепуху» вроде «Песни торжествующей любви»… Ничего, ни тени от них не осталось в памяти… Должно быть, не так уж несправедливы были те, кто ценил прозу Полонского ниже тургеневской… А сам Полонский считает себя обиженным, непризнанным… прозаиком» (из очерка 3.Гиппиус «Благоухание седин. О многих», Франция, 1924 г.);