Всего за 189 руб. Купить полную версию
Хотелось спросить, как же тогда выглядит флирт? Очень быстро все встало на свои места: стоило мне случайно перекинуться несколькими словами с какой-то дамой – «small talk», и неожиданно я услышал: «Не выпить ли вместе по чашке кофе?» В другой раз мне самым непринужденным образом сунули визитную карточку с номером телефона, сказав: «Пригласи меня как-нибудь на ужин». При этом такие предложения вовсе не означают, что за ними обязательно следует нечто серьезное. Нужно время, чтобы привыкнуть к этому стилю.
Поскольку повседневная коммуникация предполагает высокую степень дружелюбия и приветливости, переход на другой уровень близости должен быть точно сформулирован. Можно назвать такой стиль поверхностным, но, если вдуматься, в метрополии, где почти у всех в нашем понимании мигрантские корни, такая форма повседневной культуры в высшей степени функциональна. Это «superdiversity par excellence4».
Подобные, лишенные всякой обязательности контакты с жителями Северной Америки поначалу оставляют очень приятное чувство. Однако они дружелюбно поверхностны, а значит, превратить их в по-настоящему дружеские и глубокие отношения отнюдь не просто. Особенно если ошибочно увидеть нечто серьезное в поверхностном дружелюбии. Длительные отношения – задача для американцев не более простая, чем для граждан других стран. Это скорее дело вкуса: нравится вам дежурная приветливость или для вас важно, чтобы лицо собеседника отражало реальное к вам отношение. Поскольку мне приходится встречаться со многими людьми, лично для меня куда комфортнее, если эти короткие встречи протекают в максимально приятной атмосфере. Но если хочешь понять, как к тебе относятся по-настоящему, приветливость делу не поможет.
Канадцы и американцы – две нации, созданные переселенцами в результате долгих переговоров. Напротив, во всех европейских странах, куда стремятся мигранты, большинство составляет «коренное» население. Поэтому иммиграция в этих странах была более поздней, и общество менялось в результате взаимодействия гораздо медленнее. Это похоже на взаимодействие небесных тел. Германия представляла собой систему с одним большим небесным телом, окруженным множеством других более мелких, разного размера и возраста. Между всеми ними существует взаимное притяжение, и под его воздействием они изменяются, но большое небесное тело в гораздо меньшей степени. А в Северной Америке такого центрального небесного тела нет, и разница между телами почти незаметна. Природа процесса и здесь и там одинаковая, но американская система не может быть перенесена на Европу. Зато сравнение помогает изучить и понять природу различий. В Европе, и в особенности в Германии, изменчивость той же природы, что и в США, но протекает этот процесс совершенно по-другому. США всегда воспринимали себя «nation of nations»5, а в Канаде действует принцип «unity in diversity»6. В Германии в результате, возможно, победит другой принцип. Здесь часто можно услышать об инклюзивности «Новых МЫ», но так же часто и об эксклюзивности, то есть о ведущей роли немецкой культуры. Принадлежность, идентичность и культура в открытом обществе заведомо динамичны, они постоянно изменяются.
До сих пор взаимосвязи обсуждались на уровне повседневности – как они отражаются на самовосприятии, на повседневной коммуникации между людьми, но структурный подход должен быть много шире: каковы последствия удачной интеграции в общество для самого общества?
ВНУТРЕННЯЯ ОТКРЫТОСТЬ – ВНУТРЕННИЕ КОНФЛИКТЫ
ЛЕГЕНДА О БЕСКОНФЛИКТНОМ ОБЩЕСТВЕ
В прошлом мы жили в ментальном дуализме, застряв где-то между монокультурным и мультикультурным принципами, которые объединяло представление, что, во-первых, нет потребности в широкой интеграционной политике, а во-вторых, что местным людям нет никакой необходимости самим меняться только потому, что растет число работающих «гостей» и «беженцев».
Осознание того, что твоя страна – страна миграции, и, как следствие, развернувшиеся бурные дискуссии по поводу активизации интеграционной политики не привели к тому, что позиции, отвечающие моно- или мультикультурным полюсам, совсем исчезли из дискурса, но они больше не доминируют. Точки зрения и позиции столь же разнообразны, как и общество в целом. Сегодня не только общая культура населения значительно изменилась, но в целом и общество, и повседневная жизнь. Институты все активнее стремятся приспосабливаться к изменившимся общественным условиям, и это им все лучше удается. Но масштабные социокультурные изменения – в сильной степени вызов для определенной части коренного населения. Впрочем, никак не меньшей части многообразие нравится – об этом можно судить по тому, что самые интернациональные города сегодня наиболее привлекательны. Однако даже защитники многообразия признают, что противоречия, напряженность существуют, хотя часто не могут объяснить, в чем их причина. А она в том, что принцип бесконфликтности общества до сих пор остается не до конца понятым.
Тезис, на который все опирались и еще продолжают опираться, следующий: развитие общества следует оценивать позитивно лишь тогда, когда этот процесс в целом гармоничен. При таком подходе именно бесконфликтность общества есть критерий, с помощью которого следует оценивать успехи интеграции и развития открытого общества. Вышеприведенный тезис гуляет по всему англоязычному пространству, встречается даже в научных изданиях. И все же попробуем задаться важнейшим вопросом: что можно считать результатом успешной интеграции? К чему приводит интеграция? И вообще, насколько реалистичны наши оценки?
По сути, мы подошли к существу проблемы. Люди склонны проецировать свои желания и надежды на определенные понятия. Понятия «интеграция» и «открытое общество» сами по себе воспринимаются как нечто позитивное. И такой оценки можно и нужно придерживаться. Проблема возникает, если из нее делается вывод: раз идет интеграция, реализуется идея открытого общества – значит, все протекает хорошо и в полной гармонии. Но такие представления совершенно нереалистичны. Если следовать им, наше недовольство станет расти пропорционально тем целям, которые будут нами достигнуты.
Все последние десятилетия велись многочисленные дискуссии о миграции и интеграции. При этом сфокусировано все было главным образом на терминологии, описаниях и дефинициях, вокруг которых и кипели споры, причем в равной степени в публичных, политических и научных кругах. Каждый, кто заботился о своей научной репутации, вводил в обиход новое понятие или переосмысливал старое. Отсюда сегодняшние разговоры об интеграции, об инклюзии, о диверсивности, об участии, о равных шансах, об уравнивании и т.д.
Деление на подкатегории продолжается, что, возможно, способствует систематизации, но рост их числа мешает обычному человеку увидеть за всем этим самое существенное. К примеру, в рамках одной только теории интеграции различают системную интеграцию, социальную интеграцию, структурную интеграцию, культурную интеграцию, эмоциональную интеграцию, множественную интеграцию, ассимиляцию, сепарацию, маргинализацию и т.д. Не хочу, чтобы меня поняли неправильно: у каждого понятия свое содержание и все они важны. Возьмем по аналогии дом, возведенный инженером-строителем и архитектором. Построен он хорошо, но это еще не значит, что лично вы, въехав туда сегодня или через двадцать лет, будете чувствовать себя в нем хорошо, что будете ладить с соседями, что со временем дом не будет перестроен или вовсе снесен. Случается и такое: архитекторы, инженеры-строители гарантируют высокое качество и изысканный интерьер, а заказчика результат решительно не устраивает.