Всего за 359 руб. Купить полную версию
Николай, мокрый, грязный и обессиленный, повалился на пропитанную влагой, уже чующую осень, траву. Собака зашлась лаем, подбежала и стала радостно носиться вокруг хозяина, лизать его лицо и руки. Он улыбнулся и ласково потрепал ее за шею, приговаривая: «Берта, Берта» Успокоив собаку, отдышавшись, Николай подозвал спасителей:
Благодарю. От всего сердца. Вы откуда будете?
Из Дмитрова. Федор Бочков. А это дочка моя старшая, Катерина.
Вольф, Николай Иванович. Николай обтер грязную руку о мокрую одежду поздоровались.
Катерина с удивлением, не в силах скрыть свое любопытство, рассматривала спасенного человека: никогда не встречала помещиков.
Да признал я вас, барин. Все деревни в округе вашими были от Бернова до Курово-Покровского.
Что же, времена теперь другие. Мое да не мое не так, как у деда прежде.
Да уж, слыхали дед-то ваш лихой был, что уж говорить.
Федор осмелел, присел на корточки, достал табачок, скрутил папироску и смачно затянулся:
Как же вас, ваше высокородие, занесло-то сюда?
На бекасов и коростелей охотился. Да как-то заплутал.
И где ж ваши бекасы-то, ваше высокородие?
А вон. Николай указал на едва заметную тропинку рядом с трясиной и правда, там распластался десяток настрелянных бекасов. Ружье утонуло, жалко, отцовское.
Федор подобрал птицу:
Ну, держи, ваше высокородие. Он, громко вздыхая и посматривая на Вольфа, в нерешительности топтался рядом. Хотелось и грибов успеть набрать, и награду какую-нибудь получить.
Наконец Николай сказал:
Выведите из болота. Тут где-то лошадь у меня
Федор засеменил по тропинке, показывая дорогу.
Катерина радовалась, что барин пошел с ними: интересно было рассмотреть его и послушать, как он говорил совсем не так, как деревенские мужики, чудно.
Так что, ваше высокородие, сплюнул Федор, мало вам охоты под Москвином-то? Там болота-то не такие, как здесь, не топкие, птицы много ходи себе стреляй от души. Не иначе бес попутал?
Твоя правда, рассмеялся Николай. Ночевал у матери в Малинниках. Хотел по округе пострелять, а там пусто. Поехал под Дарьино. Привязал лошадь на опушке, пошел по болоту. Десяток настрелял и вдруг провалился, начисто увяз. Даже сам не понял, как. Хорошо, собака стала лаять дочь твоя услышала, спасибо ей.
Да, свезло вам, барин, удовлетворенно закряхтел Федор.
Вот что, близко ли Дмитрово твое?
Да версты две всего, пожалуй, напрямки-то.
Ты отведи меня к себе обсушиться, а то как бы мне не слечь, попросил Николай. А я тебя отблагодарю.
Когда Николай добрался до Дмитрова, его залихорадило. Лошадь осталась на другом краю трясины, и, чтобы успеть до темноты, пока гнедую не сожрали волки, Федор поспешил обратно в лес.
Дома у Бочковых никого еще не было набожная бабка Марфа не разрешала уходить с литургии до отпуста[3].
Бочковых в деревне считали слишком гордыми, хоть и жили они небогато: полторы десятины земли, лошадь, корова и две свиньи. Большину[4] держала вдовая бабка Марфа, все в деревне ее звали Бочихой. Рано осиротевшую, ее взяла в дом помещица Ртищева из Торжокского уезда и дала образование. А в тринадцать лет Марфу испортил муж помещицы такого был горячего темперамента, что не пропускал ни одной юбки как в самом имении, так и в округе. Ни для кого похождения барина не были тайной: девки боялись его как огня. Не знала обо всем, как часто бывает, только сама помещица. Марфа в слезах сразу же прибежала жаловаться, но барыня сначала не поверила, а потом обвинила: «Нечего было хвостом вертеть».
Чтобы избежать пересудов и скрыть беременность, Марфу отправили трудницей[5] в Воскресенский женский монастырь, в Торжок, за тридцать верст. Там она научилась вышивать и шить: торжокские золотошвеи славились на всю Россию. Родила Федора, а через несколько лет вышла замуж в Дмитрове вдовец Осип приметил ее в монастыре, куда приехал на богомолье. Жили хорошо, родили еще детей, но остались только Антонина и Мотя. Осип рано умер, и семью пришлось поднимать самой. Старуха Ртищева отыскала Марфу уже перед своей смертью, приезжала в Дмитрово, каялась муж всех девок в округе «перетоптал», а теперь уже умер. Марфа не простила, но деньги все же взяла.
Вот и сейчас Бочковы выживали благодаря бабке. Несмотря на старость и плохое зрение, шила наряды, правда, теперь уже не золотом, как когда-то при монастыре, а обыкновенными нитками. За платья, поддевы, рубахи и полотенца хорошо платили: кто муки притащит, кто зерна, отрез полотна или сахарную голову, а некоторые и деньгами благодарили. Иногда приезжали из самой Старицы. Если бы Федор деньги не пропивал и в долг не брал, жили бы припеваючи за счет этих заказов «бабкина доля», как их в семье называли. Все понимали, что в неурожайные годы только благодаря бабке Марфе хлеб с лебедой не ели. Вот и невестка Дуська лишний раз фыркнуть не смела.
Марфа жалела сына. Денег на опохмел всегда давала: «Что ж он, виноват, что доля у него такая выпала?» Федор ее беззаветно любил, почитал и слушался. Как только Дуська против матери что-то говорила с молчаливого согласия Марфы стегал жену вожжами: «Что ж она буди мать обижать-то?»
Федора называли Барчуком. За глаза, конечно: пьяный злым становился, как сыч, кричал соседям: «Да ты знаешь, кто я такой?» Таскал жену за косы через порог и рогачом по бокам колотил. Дуська причитала: «Ай, ирод проклятый, рогач не сломай! Мать убьет чем горшки в печь ставить будет?!» Но с возрастом засовестился, да и силы уже не те стали.