Оруэлла расстроило также и то, что печатные органы иностранных компартий, как, например, Daily Worker, полностью поддержали позицию СССР. «Одним из самых горьких выводов, который я сделал после этой войны, был тот, что левая пресса такая же нечестная и фальшивая, как и правая»
70
The Manchester Guardian71
72
73
74
После майских боев Оруэлл почувствовал, что в данной ситуации не может изменить ПОУМ, и вернулся на арагонский фронт. Впрочем, на фронте он пробыл недолго. Писатель был гораздо выше большинства испанцев, и его голова высовывалась из-за бруствера траншеи[5]. Каждое утро он любил, стоя в траншее, выкурить первую сигарету. Когда однажды ополченец из США Гарри Милтон спросил Оруэлла, не считает ли тот, что представляет собой отличную мишень для снайпера, тот ответил, что те на таком расстоянии «не попадут и в быка»
75
76
Последующие три недели Оруэлл провел в больнице. Для него война закончилась, но для демобилизации ему нужно было получить подпись врача на передовой. К тому времени, когда 20 июня он вернулся в Барселону, начались репрессии. Как только Оруэлл вошел в отель Continental, Эйлин взяла его за руку и прошептала: «Уходим отсюда»
77
После майских событий ушел с поста премьер-министра Франсиско Ларго Кабальеро, который был противником репрессий против членов ПОУМ. ПОУМ объявили вне закона, о чем узнавал любой возвращавшийся с фронта член этой организации. Арестовали командира батальона Оруэлла Георгеса Коппа. Молодой член Независимой рабочей партии Боб Смилли («лучший из всех»
78
79
В Барселоне во время репрессий Оруэлл первый и единственный раз в жизни лично ощутил «атмосферу кошмара»
80
81
82
Спустя три дня, во время которых Оруэлл бродил по улицам, стараясь выглядеть незаметным, и ночевал где попало, ему, Эйлин, Коттману и Макнейру удалось получить из британского консульства документы, позволяющие утренним поездом выехать во Францию. Оруэлл писал своему другу Райнеру Хеппенсталлю: «Это была очень странная история. Все началось с того, что мы были героическими защитниками демократии, а закончилось тем, что мы перешли границу, когда за нами гналась полиция. Эйлин была прекрасна, мне кажется, что ей все это даже понравилось»
83
84
В Испанию Оруэлла привела ненависть к фашизму, но спустя полгода он уехал из страны с чувством ненависти к другому противнику. Поведение фашистов было вполне предсказуемым, но вот жестокость и ложь коммунистов его сильно удивили. Его товарищ из НРП Джек Брентвейт вспоминал: «Он раньше говорил, что все, что говорят про коммунистов, – капиталистическая пропаганда, но тогда заметил мне: “Знаешь, Джек, все это правда”»
85
«Практически каждый работавший в Испании журналист, – писал американский репортер Фрэнк Ханинген, – становился другим человеком после того, как пересекал Пиренеи»
86
87
Заключительным актом процесса потери наивности была вера в то, что его старые коллеги захотят опубликовать сделанные им во время войны выводы. Голланц не захотел издать его книгу, а Кингсли Мартин из The New Statesman & Society отказался публиковать не только его эссе про войну, но и рецензию на книгу Боркенау «Кабина испанского пилота», в которой Оруэлл пытался протолкнуть основные мысли. Когда писателю удалось опубликовать эссе в New English Weekly Филипа Майре, название его статьи гласило: «Правда об Испании». «Существует самый настоящий заговор… с целью того, чтобы никто не понял ситуацию в Испании, – писал он. – Те, кто вообще-то должен понимать положение вещей, позволили себя обмануть, объясняя это тем, что, если кто-то расскажет правду об Испании, это будет фашистской пропагандой»
88
На самом деле Оруэлла бесило не только это (ведь ложь во время войны почти так же повсеместна, как трупы и вши). Он терпеть не мог, когда что-то прикрывают и скрывают. В его понимании такие слова, как «обман», «жульничество» и «шантаж», были самыми ругательными. Именно поэтому ему не понравилось отношение Голланца и Мартина. Замалчивание правды ради какой-то краткосрочной выгоды можно сравнить с введением чрезвычайного положения, то есть ситуации, при которой временная отмена гражданских прав легко может стать постоянной. Информация о том, что внутри одной войны шла другая грязная война, было определенной лакмусовой бумажкой, тестом, который левые в Великобритании не смогли пройти, потому что больше верили тоталитарной пропаганде. А он ожидал, что левые окажутся немного мудрее и прозорливее.
Правда для Оруэлла была важна именно в ситуациях, когда она не была удобной и приятной. В своих ранних эссе он ради художественного стиля использовал и облагораживал анекдоты и упускал некоторые неприятные факты, но в «Памяти Каталонии» старался писать максимально объективно и не шел на сделки с собственной совестью. Он писал, что без понимания того, что реальность достигается посредством консенсуса, «не может быть спора, невозможно будет достигнуть минимально необходимого соглашения»
89
90
По крайней мере, до определенной степени. Обман режима рано или поздно выплывет наружу. Боркенау обратил внимание на то, что начавшие обманывать окружающих испанские коммунисты обманули в конечном счете самих себя. Паранойя привела к поискам козлов отпущения, чисткам и ухудшению морального состояния, а преувеличения коммунистической пропаганды – к поражениям на фронте. В СССР те, кто врал, превратились в тех, о ком врали. Большинство ведущих русских участников конфликта в Испании расстреляли или посадили. Военного советника Берзина, рекомендовавшего ликвидировать членов ПОУМ, обвинили в шпионаже и расстреляли на Лубянке.
Благодаря помощи Феннера Броквея Оруэллу удалось найти издателя для своей книги «Памяти Каталонии». Это было молодое издательство Secker & Warburg, занимавшее антисталинистские позиции и готовое пропагандировать альтернативное мнение. Один из директоров издательства, Фредерик Варбург, писал в мемуарах: «Я хотел найти и поддержать писателей, которые предлагали план достижения утопии и программу осуществления этого плана. Но я не был уверен в том, какие из этих планов и программ выводят в страну обетованную, что можно считать очком в мою пользу»
91
«Памяти Каталонии» является лучшей документальной прозой Оруэлла. Книга была опубликована 25 апреля 1938-го, через год после выхода «Дороги на Уиган-Пирс». «Памяти Каталонии» – более мудрое, спокойное, щедрое и полное смирения произведение. Филип Майре писал: «Эта книга демонстрирует невинное сердце революции, а также и то, что это сердце в гораздо большей степени убивают миазмы лжи, а не жестокость»
92
93
94
Переселившийся в Англию Боркенау написал Оруэллу письмо с одобрительным отзывом на книгу, в котором были такие строки: «Для меня ваша книга является очередным подтверждением моего убеждения в том, что можно быть совершенно честным по поводу приводимых фактов вне зависимости от занимаемой политической позиции»
95
96
97
98
В годы после гражданской войны в Испании многие из любимых писателей Оруэлла были бывшими коммунистами. Это австриец Боркенау и британец венгерского происхождения Кёстлер, итальянец Иньяцио Силоне, русский Виктор Серж, американцы Макс Истмен и Юджин Лайонс, французы Андре Жид, Борис Суварин и Андре Мальро. Все эти люди поняли, что такое коммунизм, таким же способом, как и он империализм, – изнутри. О сталинском режиме Оруэлл узнал из книг Жида «Возвращение из СССР» (Retour de l’U.R.S.S.) и Суварина «Кошмар в СССР» (Cauchemar en U.R.S.S.). Многие аспекты деятельности Сталина, подробности и анекдоты попали в роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»: культ личности, переписывание истории, отсутствие свободы слова, отказ от объективной правды, отголоски испанской инквизиции, произвольные и необоснованные аресты, выбивание признания пытками, а также удушающая атмосфера подозрения, самоцензуры и страха.