Всего за 319 руб. Купить полную версию
Все трое развернули на коленях салфетки. Олив уронила свою на пол.
– С каких это пор Олив носит очки? – удивился мистер Данвуди, наколов на вилку кусок мясного рулета.
– Она не носит очков. Правда, Олив? – Миссис Данвуди неуверенно посмотрела на дочь и еще более неуверенно – на очки, которые висели на цепочке у той на шее.
– Я просто наверху их нашла, – объяснила Олив. – В старом комоде.
– А-а-а, – успокоился мистер Данвуди. – Ты об этом эксперименте меня спрашивала? Хотела попробовать их надеть?
– Ага. Точно. Об этом.
– Ну, только не носи их долго. А то в итоге придется носить что-нибудь вроде этих. – Он постучал краешком ножа для масла по линзе собственных толстых очков. Раздалось громкое «тук-тук».
– Будешь фасоль, милый? – спросила миссис Данвуди, поднося блюдо мужу.
– Да, сорок шесть штук, пожалуйста.
Она щедро зачерпнула фасоль ложкой и положила ему на тарелку.
– Сорок шесть фасолин. А тебе сколько, Олив?
– Не знаю. Немножко.
– Значит, двадцать четыре. – Миссис Данвуди поставила блюдо обратно и откинулась на спинку стула. – Ты весь день была чем-то так занята, Олив. Я тебя нигде не видела.
Девочка, не жуя, проглотила несколько фасолин.
– Просто исследовала второй этаж.
– Звучит захватывающе. Нашла что-нибудь интересное?
Олив пожала плечами.
– Да так, кое-что.
Какая-то часть Олив надеялась, что Горацио вдруг появится на пороге или протиснется в полуоткрытое окно. Ей еще о стольком надо было его спросить. Другая часть задавалась вопросом, не вернуться ли на нарисованную Линден-стрит, чтобы поговорить с Мортоном. Может, если правильно задать вопросы… Но стоило ей коснуться рамы рукой, как она вспомнила его обиженное лицо, его «мне все равно». Олив уже слышала раньше эти слова и видела такие лица. Год за годом неизменно находился какой-нибудь исполненный благих намерений учитель, который подталкивал ее к другим детям, уже занятым игрой. «Можно Олив поиграть с вами?» – спрашивал он елейно, а она топталась на месте, смущенно глядела в пол. Дети отрывались от кубиков, или от настольной игры, или от кукол, поднимали глаза и пожимали плечами. «Мне все равно» – бурчал кто-нибудь из них.
Ладонь соскользнула с рамы.
Олив поплелась вниз по ступеням. Горацио сказал, что за ней кто-то следит. Кто-то опасный. Что он хочет забрать дом себе. Если это был тот самый «злой старик», о котором говорил Мортон, то что у него на уме? Что он вообще может ей сделать? Единственное место, где с ней случилось что-то хоть отдаленно опасное – не считая угла над ванной – это картина с лесом. Пока очки в сохранности и пока она не остается надолго в одной картине, ничего плохого не случится. Разве Горацио не это имел в виду? Пальцы Олив пробежали по цепочке; она водрузила старые очки на нос. Внутри тихонько заискрило от возбужденного любопытства. Если действовать осторожно, все будет хорошо.
Весь дом был в полном ее распоряжении, так что Олив принялась бродить из комнаты в комнату, не снимая очки и время от времени врезаясь в размытые предметы, которые, вполне возможно, были мебелью.
Оказавшись в гостиной, она вгляделась в картину, на которой мужчина и женщина сидели за ланчем во французском уличном кафе. Через стекла очков Олив видела, как изображение оживает. На улице толкались прохожие. Неспешно прогуливались толстые парижские голуби. Женщина, которая на картине, казалось, поднимала тост, на самом деле застыла в миг перед тем, как содержимое ее бокала оказалось у мужчины на коленях. На глазах у Олив она резко отстранилась, а мужчина принялся отряхивать брюки салфеткой.