Всего за 9.99 руб. Купить полную версию
Высоко под крышей старогодоманаулицеКонтипоселилсяДавиди,
примостившись на табурете, принялся писать стихи. Некогда на этой улице жили
важные и знатные горожане,атеперьонадавалаприюттем,ктовсегда
плетется по стопам разорения и упадка.
Дома здесь были большие и еще хранили печать былоговеличия,хотяво
многих из них не осталось ничего, кроме пауков и пыли.Поночамнаулице
слышался стук клинков и крики гуляк, кочующих из таверны в таверну. Там, где
когда-то был чинный порядок, воцарился пьяный игрубыйразгул.Ноименно
здесь Давид нашел себе кров, доступный его тощему кошельку.Светсолнцаи
свет свечи заставал его за пером и бумагой.
Однажды, после полудня, он возвращался из фуражирской вылазки вмирс
хлебом, творогом и бутылкой дешевого вина. Поднимаясь помрачнойлестнице,
он столкнулся - точнее сказать, наткнулся на нее,таккаконанеподвижно
стояла на ступеньке, - с молодой женщиной такой красоты, какуюнерисовало
даже пылкое воображение поэта. Под еедлинным,темнымраспахнутымплащом
виднелось роскошное платье. В глазах отражались малейшие оттенки мысли.Они
казались то круглыми и наивными, как у ребенка, то длинными и влекущими, как
у цыганки. Приподняв одной рукойподолплатья,онаприоткрыламаленькую
туфельку на высоком каблучкеисразвязавшимисялентами.Каконабыла
божественна! Ей не пристало гнуть спину, онабыларождена,чтобыласкать
собой глаз и повелевать!
Быть может, она заметила приближение Давида и ждала его помощи.
О! Она просит мсье извинить ее, она заняла собой всю лестницу!Ноэта
туфелька...такаяпротивная!Нучтоснейподелаешь!Всевремя
развязывается. О, если бы мсье был так любезен!
Пальцы поэта дрожали, когда он завязывал непослушные ленты.Онпочуял
опасность и хотел бежать, но глаза у нее стали длинныеивлекущие,каку
цыганки, и удержали его. Он прислонился к перилам, сжимаяврукахбутылку
кислого вина.
- Вы были так добры, - улыбаясь, сказала она. - Мсье, вероятно, живет в
этом доме?
- Да, сударыня. Да... в этом доме, сударыня.
- Вероятно, на третьем этаже?
- Нет, сударыня, выше.
Женщина чуть раздраженно пошевелила пальцами.
- Простите. Это был нескромныйвопрос.Надеюсь,мсьеизвинитменя?
Совершенно неприлично было спрашивать, где вы живете.
- Что вы, сударыня. Я живу...
- Нет, нет, нет; не говорите. Теперь я вижу, что допустилаошибку.Но
что я могу поделать: меня влечет к себе этот дом и все, что снимсвязано.
Когда-то он был моим домом. Я часто прихожусюда,чтобыпомечтатьотех
счастливых днях. Пусть это будет мне оправданием.
-Вамнетнуждыоправдываться...позвольтемнесказатьвам,-
запинаясь, проговорил поэт.