Всего за 329 руб. Купить полную версию
Гатри, похоже, не очень воодушевило, когда его назвали принцем, но он улыбнулся миссис Стирлинг.
– Гатри! – послышался чей-то голос. Из-за его спины вышла Лила. – О, привет, незнакомка, – обратилась она ко мне.
Незнакомка? Это мне как-то не понравилось. Почему это я незнакомка? Я не больше незнакомка, чем она. Я сразу вспомнила все те случаи во всех школах всех городов, когда я входила в класс и кто-то спрашивал: «А это что за незнакомка?» – и все на меня смотрели так, словно я какая-то странная. А я рассматривала их и, в свою очередь, раздумывала, что это за незнакомцы.
– Меня зовут Динни, – напомнила я Лиле.
– Это я знаю, – сказала она.
Она была одета в белое хлопчатобумажное платье и сандалии и выглядела безупречно чистой. Я же уже успела испачкать рукав вишнёвым пирожным.
– А тебя как зовут, дорогая? – спросила миссис Стирлинг, приподняв её подбородок.
«Незнакомка, – хотела сказать я. – Она вам совершенно, абсолютно не знакома. Как и я».
Лила потянулась к своей маленькой жемчужной серёжке.
– Я Лила, – сказала она. – Из Америки.
– О, конечно же, – сказала миссис Стирлинг.
– Это место ваше?
– Это место? – переспросила миссис Стирлинг. Она, похоже, немного оскорбилась. – Эта школа, ты хотела сказать? Я её основала.
– И она ваша, правильно? – спросила Лила.
Миссис Стирлинг повернулась к дяде Максу.
– О, эти американцы, насколько же они бывают прямолинейны, – сказала она.
– Могу я поговорить с вами о моей комнате? – настаивала Лила.
Миссис Стирлинг помахала кому-то на другой стороне террасы.
– Макс? – сказала она. – Может быть, вы поможете этой юной леди с вопросами проживания?
Она улыбнулась всем нам и прошла к другой группе.
К тому времени, когда дядя Макс добрался до дома, он успел составить список из двадцати трёх пунктов, которые миссис Стирлинг потребовала исправить или изменить.
– Она вообще ничего не упускает из виду! – сказала тётя Сэнди.
– Нам предстоит много работы, – сказал дядя Макс, но мне не показалось, что он упал духом. Наоборот, он выглядел воодушевлённым, заряженным, словно хотел, чтобы предстоящий учебный год поскорее начался и был замечательным – настолько замечательным, насколько этого ожидала миссис Стирлинг.
Он напоминал мне маму – она бывала такой же взволнованной и нетерпеливой всякий раз, когда мы добирались до нового города. «Приступим к делу! – говорила она. – Нам много всего надо успеть!»
Я спросила тётю Сэнди, знает ли она, где именно в Италии находится дом миссис Стирлинг.
Она пыталась прочитать инструкцию на смеси для пирога.
– Точно не знаю. Вроде бы где-то недалеко от Флоренции, – ответила она. – Я не понимаю, что говорится в этой инструкции. Мне надо добавить то ли два яйца, то ли два ещё чего-то. Передай мне, пожалуйста, итальянский словарь.
Поскольку у миссис Стирлинг был дом в Италии, я связала её в голове с бабушкой Фьорелли. Может быть, они когда-то встречались. Может быть, я увижу, где росла бабушка Фьорелли. И хотя я понимала, что бабушка Фьорелли знает меня не лучше, чем тётя Сэнди и дядя Макс, я всё равно хотела побывать там, где жила бабушка. Если я туда поеду, может быть, кто-нибудь увидит меня и скажет: «О, я знаю, кто ты! Ты внучка синьоры Фьорелли!» А я погуляю по улицам, где гуляла бабушка, зайду в дом, где она жила, и почувствую себя как в своей тарелке.
Вернувшись на кухню к тёте Сэнди, я спросила:
– Вы знаете, где в Италии жила бабушка Фьорелли? Знаете, где она родилась?
Тётя Сэнди вынимала скорлупки из миски.
– Мама? Откуда она? Хороший вопрос. Кампо-что-то-там. Я забыла.
– Миссис Стирлинг пригласила нас в свой дом в Италии, вы слышали?
– Слышала. Но, думаю, надо сначала попрактиковаться в манерах. А ещё надо подождать и посмотреть, останемся ли мы на работе на следующей неделе. Я не уверена, что готова ко всему этому.
Она посмотрела на дядю Макса; тот сидел за столом в другом конце комнаты и работал со списком.
– Но, надеюсь, он готов, – добавила она. – Меня это пугает до полусмерти – отвечать за несколько сотен подростков днями и ночами. – Она вздрогнула. – Я даже кошку забываю покормить!
– У вас нет кошки, – сказала я.
– Вот видишь! Я даже не помню, есть у меня кошка или нет!
Глава 8
Итальянский язычок
Гатри напоминал наэлектризованное облако крутящейся энергии. Он любил всё: занятия, спорт, походы, еду, людей. Но больше всего он любил Швейцарию.
– Свиццера! – громко восклицал он. – Белла, белла Свиццера!
Он немного напоминал мне отца – точно так же носился повсюду, переполненный энтузиазмом.
Я спросила Гатри, как по-итальянски будет похищена, потом пошла домой и сделала новый плакат, но тётя Сэнди сказала:
– По-моему, ты написала причёска. Кто-нибудь обязательно придёт и попросит его подстричь.
Я попробовала написать то, что сказал Гатри, по-другому. Тётя Сэнди пролистала мой словарь.
– Это означает репа. Или тупица.
* * *
Гатри был американцем. Он учился в школе уже два года и знал немало итальянских слов, но, по словам дяди Макса, это была собственная версия итальянского языка от Гатри.
– Гатри иногда коверкает язык, но, похоже, никто не возражает, потому что он делает это с таким азартом.
Меня просто завораживали люди, умевшие говорить по-итальянски. Я наблюдала за маленькими детишками, которые гуляли с родителями вдоль озера и болтали с ними на итальянском. Они казались мне такими умными. Я знала, что это единственный язык, на котором они умеют говорить, и что они изучают его с рождения, но всё равно это казалось мне проявлением невероятного таланта. Когда я услышала, как мальчик говорит своему псу Siediti! («Сидеть!»), и пёс послушался, я подумала: «Ух ты, даже собаки знают итальянский».
Я же с трудом могла пользоваться даже теми немногими словами, которые знала: чао! (означает одновременно и «привет», и «пока») и андьямо! («Пойдём»). Я знала, как начать вопрос, например, «Dov’è…» («Где?»), но не знала, какие слова должны идти после него, так что чаще всего говорила что-нибудь типа «Dov’è автобусная остановка?», и люди странно на меня смотрели. А когда мне всё-таки удавалось задать по-итальянски целый вопрос, ответ звучал для меня примерно как буль-булино.
В школе большинство из нас ходили на уроки итальянского. Три раза в неделю мы изучали грамматику, и это была боль. Я вообще ничего не понимала. Мой мозг отказывался признавать, что написание, например, слова «красный» зависит от того, какой именно предмет описывается. Иногда «красный» был rossa, иногда – rosso. А невинный неопределённый артикль a вообще превращался то в una, то в uno, то в un.
Красная машина была una macchina rossa, а вот красная лодка – un battello rosso. Одни существительные (машина – una macchina) были женского рода, другие (лодка – un battello) – мужского. Как определить, какие слова мужского рода, а какие женского? Почему машина – женского рода, а лодка – мужского? Почему нет общего рода? Как маленькие итальянские дети вообще учат всё это?
– Просто запоминай, – говорил мне учитель. – Запоминай.
Я представляла себе машину с помадой и лодку с усами, чтобы хоть так запомнить, что здесь женского рода, а что мужского.
Два раза в неделю мы говорили по-итальянски. Мы запоминали наизусть диалоги и читали их по ролям. Если задумываться о том, что именно говоришь, возникает довольно глупое чувство, но вот если сосредоточиться только на звуках и ритме, было лучше. Очень не хотелось думать о том, что ты только что просидела всё утро, твердя: «У меня красная ручка и синяя ручка. У меня две ручки. А у тебя сколько ручек?» Если слишком много думать о том, что на самом деле говоришь, начинаешь чувствовать себя полным идиотом.
По словам учительницы, я сказала ей, что легла спать в семьсот часов, и мне триста тридцать лет. Ещё я вроде как спросила у одноклассника «Сколько стоит время?» и сказала ему «Я хочу шестьсот картофелин, нет, спасибо».
Неужели правда, что бабушка Фьорелли говорила на этом языке и вообще не знала английского, когда приехала в Америку? Было ли ей сложнее учить английский? Я иногда задавалась этими вопросами.