Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
– Ладно. Пошли кататься, Вась, на твоей ледянке, – сказал Филипп. – Таську не переспоришь.
И стали кататься по очереди. Кто дальше уедет. Уезжал дальше всех Филипп.
– Закон физики, – кричал он. – Закон импульса.
Из лабиринта послышался вой: у Таси замёрзли руки и ноги, и мама её увела. Но даже с замёрзшими руками Тася сопротивлялась, она боялась оставить лабиринт без охраны.
– Что ж ты, Маш, тёплый пол убрала? – сказал Филипп, гладя заснеженными перчатками медаль. – Вот охранники и замёрзли.
– Не охранники, не охранники! – орала Тася. – Я… я – хранительница.
– Ясно, – махнул рукой Филипп. – Фэнтези начиталась.
Тася переступала ногами как косолапый медведь и дула на руки. Мама что-то тихо объясняла Тасе.
– Тася! Тасечка! – закричала Маша, она испугалась, что Тася так окоченела в её тоннеде: – Тася! Я для экономии тёплый пол отключила. Знаешь, сколько сейчас электричество стоит?
Тася выла. Она ничего не слышала. Тихо запикал домофон, впуская Тасю в тепло.
– Это да. Это деньги большие на отопление пола. Лишний расход энергии, – согласился Филипп.
Вечером Вася думал, собирая на противный понедельник портфель:
«Удивительно. Тася сторожит тоннели – это хорошо: на площадке появился надёжный сторож. Маша с Филиппом подтвердили, что это я строил, а то Тася бы ни за что не поверила. Это тоже хорошо. И парень тот, который кашлял, не стал ломать, хоть и грозился, а, наоборот, ещё тоннелей прокопал».
В этот день Вася понял: всё в жизни зависит от настроения. В хорошем настроении все хотят дружить и все – твои единомышленники, а в прыгучем хотят рушить, ругаться и драться. Но как тогда быть с Тасей? Хорошего настроения у неё не бывает, а плохое – такое плохое, что хуже прыгучего.
На конкурсе
Неуверенное настроение
Ларисе пять лет. Её мама – портниха. Они едут на конкурс портных и представляют там костюм. Лариса неуверенно чувствует себя на конкурсе, ей кажется, что её костюм – плохой, тем более, что её в этом убеждает соперница по конкурсу.
Фотография автора
Мама Ларисы шила на заказ. Она была портниха. И сейчас они с дочерью ехали на конкурс. Мама ехала и думала: «Всё-таки хорошо, что мы с Ларисой едем. И на репетиции вчера она хорошо костюм представляла, не стеснялась, не спотыкалась, и даже импровизировала». А ещё мама думала о том, как тяжело придумать что-то новое, даже маленькую деталь в одежде. Мама вспомнила, что прошло уже полтора года с того дня, когда она увидела в магазине пуговицы в виде мизерных карандашиков и задумала сшить дочери зимний курточный костюм в таком же стиле: с карандашиками-аппликациями на коленках и на спине. А ещё будёновку. Если надеть будёновку и встать против солнца, Ларисин силуэт напоминает гигантский карандашище.
Лариса пялилась в окно электрички, смотрела, как на платформе растекаются лужи растаявшего снега и думала: «Хорошо бы наш вагон на каждой станции останавливался у огромной лужи, тогда бы никто больше не входил к нам, а только выходили». Лариса страсть как любила бегать по пустому вагону: туда-сюда между кресел, но такая удача (пустой вагон) случалась крайне редко. Вот и на этот раз лужа оказалось только у одной двери, и все-все люди входили в одни двери.
– Насыпали реагентов, – ругались тёти. – Сапоги так и выедает выедом химия.
– А потом подмёрзнет и опять гололёд, – авторитетно заявил толстый дядя и стал протирать запотевшие очки.
– Гололёд – это голый лёд. Это бух! – сказала Лариса. Она любила встревать в чужие разговоры.
– Именно: бух, вот именно что – оп! – и лежишь, и встать не можешь, а почему?
– Почему?
– Потому что – перелом, – с торжеством сказала бабушка и тут же совсем другим голосом, плаксивым, писклявым, жалобным, продолжила: – Только-только оклемалась, а никто место не уступает.
Пришлось Ларисе уступать место и стоять рядом с мамой, опираясь на толстый мягкий пакет с костюмом, который ей нужно будет совсем скоро представлять на сцене.
Вчера Лариса приезжала в незнакомый дом на репетицию. Дом с огромными колоннами, у колон – завитые причёски. Лариса залюбовалась. Дом был местами облупленный, но большой, нарядный: снег к колоннам пристал только с одной стороны: то ли справа, то ли слева. Лариса путала право и лево – ей недавно исполнилось целых пять лет, а она всё путалась.
Внутри дома вчера было пустынно, а сегодня повсюду нарядные люди. Все снимали шубы и куртки, женщины надевали туфли, и девочки тоже.
– Ой! Пойдём! Посмотрим выставку! Время есть, – мама тащила Ларису от гардероба вглубь по коридору – к чему-то красивому, разноцветному.
Но тут маме преградили дорогу: девушка с микрофоном и дядя с огромной техникой на плече.
Девушка спросила у мамы: откуда она приехала. Мама ответила.
– А вы в какой категории выступаете?
– В детской мы, – сказала Лариса.
– Ну надо же, – девушка присела перед Ларисой на корточки и спросила: – Значит, ты модель?
– Я – Лариса.
– Какое имя красивое.
– Редкое, – сказала техника у дяди на плече.
– Значит, ты, Лариса, будешь представлять мамино творение?
– Я в костюме по сцене буду ходить. Я уже вчера приезжала сюда, репетировала.
– У тебя, наверное, на конкурс красивое платье?
Лариса молчала. Везде, и в саду, и во дворе, все задавали тот же самый вопрос.
– Нет, – улыбнулась мама. – У нас модель практичная, для улицы.
– Да-да! И для луж и для снега, и чтобы падать мягко, можно сумочку подложить.
– Значит: осень-зима – улыбнулась журналистка.
– Конечно зима, – закивала Лариса. – Такие у дома колонны с завитушками. Вчера на колоннах шапки из снега были, завитушек видно не было, а сегодня сдуло.
Девушка с микрофоном пожелала победы и стала приставать к другим людям, а мама с Ларисой подошли к стендам. Это всё были рукодельные стенды. Висели на стенах странные картины. Лариса подошла к одной: она была огромная, почти до пола, и девочке хорошо было видно, что картина состоит из миллионов – сикстилионов цветных звёздочек, похожих на точёные снежинки в сильный мороз. Потом пошли стенды с подушками и покрывалами, сшитыми из разноцветных кусочков.
– Пэчворк, – подсказала мама.
Были стенды с нарисованными расплывчатыми картинами, но по ткани.
– Батик – сказала мама.
Были стенды с игрушками. Были даже сценки из игрушек.
– Как настоящие!
– Настоящие! – Женщина в платочке и сарафане улыбалась Ларисе.
– Вы как солнышко! – сказала Лариса.
– Я и есть солнышко. Настоящее солнышко… А это козочка Розочка, это корова Милушка. Лиса наша Патрикевна, Михайло Иваныч Потапов…
Лариса смотрела и смотрела на фигурки, любовалась и любовалась… На отгороженной площадке стояли и домик, и забор, бегали перед забором страшные звери, а хорошие звери жили в теремке. Петя-петушок сидел на крыше с открытым клювом и кукарекал! По – настоящему, не по-игрушечному. Из хвоста у него торчали разные нитки: толстые и тонкие, гладкие и с узелками. И звери были все из ниточек. И дерево с пнём из ниточек, и даже земля была из стриженых ниточек. А огромный домик-теремок и забор – из великого множества спичек.
– Ого! Огромный домина! – радовался мальчик рядом с Ларисой. – Из спичек.
– Спички – тоже ниточки, только деревянные, – ответила Лариса.
Тётя-солнышко засмеялась, тыкнула пальцем в траву и вдруг шерстяной клубок, но не простой, а с ушками и серой мордочкой, стал катался туда-сюда вдоль забора…
– Ерунда какая-то! Дерёвня.
Лариса обернулась. Позади неё стояла девочка, розовощёкая, с большим красивым атласным бантом на затылке, со сверкающими заколками. Девочка прочитала почти уверенно табличку:
– Композиция «Теремок». – И опять огорошила: – Ерунда.
На лицо женщины нашла тучка. Солнышко пропало. Она опять нажала на траву, и всё замерло: хвост петуха перестал шевелиться, клубок встал как вкопанный…
– Сама ты – ерунда, – сказала Лариса.
– Я – не ерунда. Я по сцене буду ходить. Я в конкурсе участвую. У меня платье, знаешь какое… Отпад!