А он, оказывается, все эти двадцать лет ей изменял. А она прятала голову в песок. Допряталась. Все хвалили Ангелинину терпеливость. Даже имя Ангелина – от слова «ангел». Дотерпелась. Долготерпение одного – приводит к вседозволенности другого. К оборзению, говоря по-русски. Он давно в открытую живёт на две семьи.
***
Соперница, аптекарша, живёт в соседней деревне. Непропорционально коротенькие ножки. Как японка, шатко семенит на высоких платформах, зрительно удлиняющих фигуру. В поясе изо всех сил перетянута, пуговицы на медицинском халате едва не лопаются, чтобы подчеркнуть талию, которой нет. Вульгарная «мокрая» химия, кудряшки над узеньким лобиком, улыбочка не разжимая губ… Пока Ангелина раскидывала мозгами, соперница раскидывалась ногами.
Гордая Геля улыбается, как ни в чём не бывало, хотя душат слёзы. Не пьёт валерьянку, чтобы муж по запаху не догадался, как она переживает. Ещё чего, много чести! Смеётся, хотя хочется выть. Назло мужу и всему свету делает вид, что её не трогает происходящее, что она выше этого, что сильная. Хотя… Слабая, слабая, слабая! И, как выяснилось, до сих пор любит, любит, любит! И, как все любящие, ошибается, всё делает с точностью до наоборот, как не надо.
Она подбирает слова для мужа, которые должны его образумить. Первая жена Богом дана. Ещё: у умного мужа жена никогда не догадается об измене. И ещё. Мужа-то я всегда себе найду, а вот дочке – отца?
Она горячится, возмущается, суетится – и делает проколы, всё оборачивается против неё. А у разлучницы всё холодно, расчётливо, продумано, всё идёт по плану. Аптекарша притворяется слабенькой, нежной и нуждающейся в мужской защите. Рыдает на чужом краденом мужском плече крокодиловыми слезами. Ту же валерьянку специально разольёт для запаха: пусть видит, как она, любовница, страдает, пусть пожалеет. А сама-то – холодная, расчётливая, хищная. Про таких говорят: ножом ткни – кровь не пойдёт. на языке мёд, а под языком лёд. Ни крови, ни сердца, ни души. Вот таких мужики и любят.
Ангелина не может уснуть без снотворного. Счастливчики те, кому здоровье позволяет пить водку. Выпьешь, так хорошо отпускает, всех готова простить: «Господи, твоя воля». В любом случае, это лучше, чем дрыхнуть сутками в неврологическом отделении, обколотой, погружённой в тягучий искусственный сон. Выписавшись, беседовать с психологом… Господи! Жизнь, Бог, судьба так распорядились – при чём тут психолог?!
Да будь бы это хотя бы седой, умудрённый опытом человек. А то зелёные девочки из тех, у которых за плечами пединститут плюс двухмесячные курсы по психологии при центре занятости. От старательности они таращат нарисованные глазки, глубокомысленно кивают и поддакивают на каждое слово. На каждую проблему у них заготовлен десяток общих круглых фраз и стандартных тестов.
А в это время, пока они суют свои беспомощные бумажки с рисунками и вопросиками, вокруг всё больше суицидов, жуткое количество разводов, повальных нервных расстройств… Выйдите на городскую улицу, посмотрите на замкнутые, опущенные, похоронные лица вокруг. Прокатитесь в городском автобусе в час пик, какая там взрывоопасная обстановка. Одно неосторожное слово – все готовы наброситься и друг друга покусать… Вот вам и оценка вашей работы, девочки-психологи.
Надо бы сходить в церковь к батюшке. Но в Ангелину с кровью, с мясом врос советский атеизм, не вырвать. Хорошо верующим – им есть на что опереться. Ангелине не на что опереться – парит в свободном падении продолжительностью в жизнь.
Верующие переложат боль и тяжесть на Бога – и живут себе дальше припеваючи, безмятежно, светло и покойно. Ангелина пьёт выписанные врачом таблетки и тоже светлеет лицом. В этот момент она любит и прощает всех (даже соперницу), ей тоже хочется быть лучше и чище. Таблетки утешают душу и утишают боль, дарят крепкий сон, они всесильны и милосердны. Для Ангелины Бог – таблетки.
***
– Куда собрался?
– Ты и так знаешь, зачем спрашивать?
– Свербит в одном месте?!
Вот и пообщались муж с женой. Анатолий, как мальчишка, набрасывает на ходу кожаную куртку, выскакивает за дверь. Заводит своего нового «японца». Сдал на права, пригнал на днях – ну что ж, машина тоже в зачёт Ангелине. Куплено во время супружества – значит, Геля такая же хозяйка джипа. Такая у неё теперь арифметика в голове. Только никакой радости от той арифметики. Знает, куда глядя на ночь, поехал Анатолий: к своей зазнобе в соседнюю деревню.
Ангелина ложится в широкую двуспальную кровать, тянется за спасительными таблетками, пытается заснуть. Представляет, как в эту самую минуту её законный муж, опираясь на сильные, взбухшие от напряжения руки, бешено, ритмично, до седьмого пота любит чужую женщину. Как в сладком бабьем изнеможении на влажной подушке мечется, постанывая, взлохмаченная голова проклятой разлучницы.
Ангелинина голова тоже мечется-перекатывается на подушке, влажной от слёз. «Господи, покарай их! Пусть каждая слезинка моя опустится на ваши головы тяжким камнем!»
Таблетки не помогают. Ангелина вскакивает и, большая, белая в полутьме, широкими шагами меряет комнату, мычит. Сунуть бы руку в огонь, чтобы отвлечься – так боли не почувствует. Какая рука, когда адским огнём пылает всё тело, душа вся пылает. Будь проклята машина: раньше он два-три раза в неделю с оказией добирался до разлучницы, а сейчас каждую ночь, каждую ночь!
***
Надо что-то предпринять, так недолго с ума сойти. Ангелина находит в календаре заветный день.
После работы наряжается, красится и накрывает богатый стол. Холодная окрошка с хреном, малосольные огурчики в прилипших укропинках, дымящиеся пельмени со сметаной. В центре стола на белой скатерти – блюдо с горкой ещё тёплого ржаного домашнего хлеба и – запотевшая, из морозилки, бутылка светленькой.
Анатолий невольно с порога засмотрелся на стол. В последнее время Ангелина не готовит ужины – пускай зазноба аптекарша тебя кормит. Видать, не шибко радует тебя разносолами – исхудал, почернел Анатолий. Постелью сыт не будешь.
– Давай-ка, Анатолий Батькович, не шарахайся от меня. Посидим, как бывало. Сегодня ровно двадцать шесть годочков, как мы с тобой встретились, не помнишь? Где тебе, забыл. Забы-ыл, по глазам вижу.
Анатолий, опустив глаза, как нашкодивший мальчишка, присел на кончик стула – как в чужом доме. Налила ему щедро, до краёв глубокую тарелку ледяной окрошки, щедро посыпанной зеленью, с плавающими жёлто-белыми «кувшинками», вырезанными из половинок крутого яйца. Красиво, как в ресторане! Подвинула две высокие хрустальные рюмки. Анатолий, с жадно набитым ртом, качнул головой: «Нельзя, ГАИ».
– Какая в наших краях ГАИ! – Ангелина хохотнула, опрокинула в рот рюмку, вкусно выдохнула, занюхала ржаной горбушкой. Поддразнила, потрясла рюмку кверху донышком: ни капельки!
И Анатолий с голодухи, с долгого воздержания, сломался – дрогнули красивые резные, как у девушки, ноздри. Не поднимая глаз, выцедил рюмку. Ангелина тут же снова плеснула, не слушая протесты мужа (мужа?) Уже не уговаривала: водка-голубушка своё дело знает, сама уговорит. И точно: Анатолий расслабленно, виновато улыбнулся. Вторая пошла мягче.
– Ты закусывай, закусывай как следует. Огурчиками хрустни, ароматные они какие нынче. Хмель-то и не возьмёт. А может, останешься… Толя?
Не остался. А останься, всё обернулось бы по-другому. Живой бы, невредимый был. Свадьбу бы серебряную сыграли. Едва за мужем хлопнула дверь, на улице заурчал мотор – Ангелина набрала в мобильнике 02.
– Дежурная часть слушает!
– Из Мартынихи звонят. У нас тут пьяный по улицам носится, как сумасшедший, кур-гусей давит. Машина «Судзуки-Джимни», белая (назвала номер). Боимся, как бы беды не натворил. Ребятишки на улице играют, мало ли что. Направился в деревню Вёшки.