Я тихо гашу свет и ухожу со сцены. Я больше не играю в эти игры».
БРОШЕННАЯ
Ангелина ещё издали увидела на мужниной могилке женскую фигуру. Задохнулась от возмущения: когда же это кончится?! При жизни эта подлюга воду мутила, можно сказать, всю их с Анатолием жизнь под откос пустила – и сейчас в покое не оставляет. Ни стыда, ни совести!
К могиле последние метры бежала, по-утиному переваливаясь на полных ногах, задыхаясь, всё в ней от злости клокотало. Разлучнице бы, как нищенке, как воровке, стыдясь дневного света, хоронясь от людских глаз прокрадываться сюда, если совсем стыд потеряла. Так нет, в светлый родительский день, когда весь народ на кладбище, припёрла напоказ при полном параде: в чёрном платье, волосы подхватила траурной косынкой. Хозяйски расселась, расстелилась на лавочке, всё чин по чину: вышитое полотенце, стряпня, четвертинка светленькой. Ах, подлюга!
Ангелина подлетела, размашистой рукой смела с лавки разложенную снедь. Зашвырнула далеко в кусты налитую до краёв чарку, которая стояла на земле у пирамидки с фотографией Анатолия. Прошипела:
– Я тебя добром предупреждала?! А ну брысь отсюда! Живо, кому сказала?
Разлучница, кутаясь в кружевную чёрную косынку, вякала что-то о всепрощении, о том, что чтО уж теперь разборки на могиле устраивать, что все равны на том свете…
– Ах, равны?! – Ангелину затрясло. Не совладала с собой, вцепилась в кружевную косынку, пытаясь её содрать. Между пальцев запутались волосы соперницы, та заверещала. Мужики от соседних могил поспешили к месту потасовки, разняли:
– Э, э, женщины, уймитесь! Совсем ума решились? Нашли место…
Разлучница подобрала расшвырянную поминальную стряпню. Ушла, как побитая собака. А нечего тут. В следующий раз, небось, не сунешься. А то смотрите на неё: заяви-илась, рассе-елась, как путная, как законная.
Отвоевав мужнину могилу, оставшись одна, Ангелина сполоснула пунцово пылающее лицо водой из полторашки, села в тени вишни, скрестила руки. Голубоглазый Анатолий с фотографии смотрел, молодой, чубатый, усмехался. Смейся, смейся. Испоганил, перечеркнул жизнь двум бабам.
И погиб глупо, нелепо. Выпил, сел за руль – всё к ней рвался, к разлучнице. Вокруг на тридцать вёрст вымершие от зноя деревни, поля да перелески – откуда, думал, взяться гаишникам? А они тут как тут, чёрт принёс.
Он дал дёру по пустынной полевой дороге. Испугался, что отнимут права: как же он к разлучнице-то каждый день будет ездить? Гаишники сели на хвост. Анатолий – шибче, они – того шибче наддали. Стали стрелять по колёсам. Была у них в милиции одно время популярна стрельба по живым мишеням – надо не надо – заканчивалось трагедиями.
На полном ходу иномарка Анатолия, с простреленной шиной, полетела вверх тормашками. Кувыркалась, пока дерево не остановило. Дверцу открыли – вывалился уже бездыханный, с окровавленной головой. А машина, как ни странно, почти целенькая, только верх помят. Всё. Допрыгался.
***
Ну, вот и случилось. Приехали. Вместо почтенной старости среди внучат, пирогов, огородных закруток – рисуй брови и глаза, будто тебе семнадцать лет. Взбивай волосы – Ангелина подстриглась и обесцветилась под блондинку, неудачно: сожглась. Вышла ржаная солома, как у дешёвой куклы. Ещё покрасить нос губной помадой – вылитый клоун Олег Попов.
Вместо уютного вязания детских носочков – бесстыдно скакать в клубе для одиноких сердец и на вечерах, «кому за 30»…
Когда включают: «Ах, какая женщина!» – из-за столиков, одёргивая платья, на танцплощадку выплывают одинокие толстушки и худышки. Выпятив груди, старательно, неуклюже крутят неповоротливыми попами, исполняют подобие танца живота. Каждая изо всех сил показывает, что это про неё песня, это она ах какая женщина – и не видеть этого очевидного факта может только конченый дурак или слепой. Ах, какие женщины, какие женщины! – Ах, какие сплошь вокруг мужики, конченые дураки и слепые!
…В сорок пять лет – вместо того, чтобы уйти с головой в телевизионные мыльные любовные страсти – самой барахтаться в страстях. Чтобы «соответствовать» – вколачивать крем в морщины, махать отвыкшими непослушными руками и ногами, делать гимнастику. Из приёмника брызжет музыка, из глаз – брызжут слёзы. Натягивать на ноги, привыкшие к мягким удобным шлёпанцам, узкие туфли на шпильках – бежать, как молоденькой, на поиски второй половинки. Которые (поиски) в 99, 9 процентах – безнадёжны.
В подавляющем большинстве претенденты на знакомство – жалкие, сломленные, обиженные на женский пол и на целый белый свет мужчины. Обожглись на своём молоке, дуют на чужую воду: истерично-взвинченные или подавленно-сонные. Они с тоской смотрят на Ангелину и сравнивают с Бывшей. Или с Идеальной Женщиной.
И Ангелина смотрит с тоской. А сравнить не с кем. Она висит в воздухе. Муж через стенку, ещё здесь. Но он с каждым часом, каждой минутой усыхает, отмирает в Ангелининой душе, уходит всё дальше. Живой, а для неё – покойник, пусть даже развода не будет.
Развода не будет, да он сам это понимает. Слишком переплелись, срослись их жизни, прожитые годы, движимое и недвижимое – пилой не распилить. Главное: дочка («Папа, оставишь маму – не прощу!»). Ну, да дочка уже взрослая.
И – бизнес, фермерское хозяйство. В него Анатолий душу вложил. Ночей не досыпал, куска не доедал, поднял на ноги, выпестовал, как малое дитя. Хозяйство только-только налилось силой, начало приносить хорошую прибыль. Бизнес записан на них двоих, как приобретённый во время супружества – он-то и намертво склеил владельцев до конца жизни. Это не телевизор, не холодильник, не изба, это – живое. Раскромсаешь на две половины – загубишь всё дело.
Ангелина пробежалась по десяткам адвокатов, и все подтвердили: не захочет муж терять своё дело – никуда не денется. По паспорту. Будет при ней до конца жизни, как тот поросёнок: не привязан, а визжит.
Однажды Ангелина в суде дожидалась консультацию. Из-за двери доносилось: «холодильник», «софа», «холодильник», «холодильник»… Закрадывалось сомнение: а люди ли там разводятся? Или разводятся мебель с бытовой техникой?
Всё же из кабинета вывалились не софа с холодильником, а муж и жена. Она явно готовилась: вызывающе, тщательно, продуманно наряжена и накрашена. Любуйся, мол, кого теряешь. Он – с работы, в спецовке, грязный, не ухоженный. У обоих окаменелые лица. Она резко пошла налево, он – направо.
«Бедные, бедные люди, – думала Ангелина. – За что им такое – резать по живому? Вместе – плохо, и друг без друга – плохо».
***
В 45 лет – предательство, одиночество, боль. Которую можно уравновесить только той же монетой. Поспешные жалкие, неумелые, лихорадочные, суетливые попытки немедленно ему, изменщику, изменить самой – найти любовника как орудие мести. Всё равно счастливой стану, даже если без тебя.
В городе, в брачной газете Ангелине любезно дали образцы дамских объявлений для подобных щекотливых ситуаций.
«Ищу порядочного мужчину для нечастых, но стабильных встреч». Прозаично, технично – как будто подыскивается спутник для похода на рынок за картошкой. Картошка тоже требуется нечасто, но стабильно.
«Если вам от 35 до 55 л. и ваш рост от 175 см, если ваш вес не превышает 85 кг…» Фу, будто шмат говядины на рынке облюбовываешь.
«Если вы желаете завести тайную необременительную связь на стороне…» – кокетливо и старомодно.
«Мужчина, приятный во всех отношениях, не свободный, но не удовлетворённый, вы не будете разочарованы…» Ужас! Мерзость, грязь, грязь, пошлость!
Остановилась на сухом и лаконичном: «Замужняя женщина ищет мужчину для встреч». Но, господи, почему Ангелина чувствует себя развратницей?!
На душе царапают кошки, тоска. Грех прелюбодеяния, разврата – настолько привыкла к статусу жены. В семейных неурядицах всегда виноваты оба. Ангелина не снимает с себя вины: суховата, в постели холодна, более того, при малейшей возможности увиливала от исполнения супружеского долга. В одном нельзя было упрекнуть её – в неверности: слишком для этого чистоплотна, брезглива.