По возвращении первейшим делом, которое нам надлежало уладить, было обеспечить доставку гроба в Англию - само собою разумеется, по морю. Все расспросы, не отправляется ли на днях в какой-либо британский порт торговое судно, ничего не дали. Оставался лишь один способ незамедлительно переправить останки в Англию - нанять специальное судно. Снедаемый нетерпением как можно быстрее возвратиться домой и преисполненный решимости не спускать глаз с гроба, пока его не доставят в Уинкотский склеп, Монктон решил нанять первый же корабль, который можно будет раздобыть. Стоявшее в порту судно, которое, как нам сказали, в ближайшее время будет готово к плаванию, был сицилийский бриг - его мой друг и зафрахтовал. Самые лучшие корабельные мастера, каких удалось найти, тотчас принялись за дело, и самый бравый капитан, и самая расторопная команда, какую можно было укомплектовать в Неаполе в срочном порядке, были наняты для морского перехода.
Выразив мне вновь самую горячую благодарность за оказанные услуги, Монктон заявил, что не имеет намерения просить меня сопровождать его в Англию. Однако к его величайшему изумлению и радости я сам предложил ему совершить плавание на бриге. Вследствие диковинных совпадений, которых я был очевидцем, и необычайных открытий, которые мне довелось совершить со времени нашей первой встречи в Неаполе, то, что было для него единственной и важнейшей целью в жизни, стало в ту пору и для меня единственной и важнейшей жизненной целью. Я не разделял манию моего несчастного друга, но можно сказать без всякого преувеличения, что мое страстное желание довести до конца наше диковинное предприятие ничуть не уступало его нетерпению увидеть гроб в земле Уинкотского склепа. Боюсь, что, когда я предложил сопровождать его домой, любопытство двигало мной не в меньшей степени, чем дружба.
Мы отплыли в Англию в прелестную, тихую полдневную пору. Впервые за все время нашего знакомства Монктон, похоже, был в приподнятом настроении. Он говорил не смолкая, шутил по любому поводу, посмеивался надо мной из-за того, что страх перед морской болезнью угнетает бодрость моего духа. На самом деле никакого такого страха я не испытывал, а придумал его, чтобы объяснить то непонятное уныние, которое прежде уже мучило меня в Фонди. Обстоятельства складывались самым благоприятным для нас образом, и все на борту пребывали в отличнейшем расположении духа. Капитан был доволен судном, команда, состоявшая из итальянцев и мальтийцев, ликовала при мысли, что за короткий переход на хорошо оснащенном судне получит отличное вознаграждение. Лишь у меня было тяжело на сердце. Никакой разумной причине не мог я приписать угнетавшую меня тоску, но тщетно пытался преодолеть ее. В первую же ночь в море я сделал открытие, отнюдь не способствовавшее восстановлению моего душевного равновесия. Монктон оставался в каюте, на полу которой стоял ящик с упрятанным туда гробом, а я был на палубе. Ветер упал почти до штиля, и пока я лениво наблюдал, как то и дело на мачтах хлопают, подрагивая, паруса, ко мне подошел капитан и, отведя меня в сторонку, чтобы нас не услыхал рулевой, прошептал на ухо:
- Что-то неладное делается тут на носу. Вы заметили, как все матросы вдруг смолкли перед заходом солнца?
Я сказал, что заметил.
- На борту есть один юнец, мальтиец, - продолжал капитан, - довольно сообразительный малый, но лучше с ним не сталкиваться. Мне сообщили, будто он сказал команде, что у вашего друга в ящике спрятан мертвец.
При этих словах у меня упало сердце. Зная бессмысленную суеверность моряков, в особенности иностранных, я позаботился о том, чтобы еще до доставки ящика пустить на бриге слух, будто внутри находится очень ценная мраморная статуя, которой мистер Монктон страшно дорожит и боится хоть на миг потерять ее из виду. Откуда мог узнать юнец мальтиец, что там не статуя, а труп? Несколько поразмыслив, я обратил свои подозрения на Монктонова слугу, свободно изъяснявшегося по-итальянски и, сколько я знал, неисправимого сплетника. Когда я обвинил его в вероломстве, он все отрицал, но я и поныне не верю его отпирательствам.
- Этот бесенок не признается, где прослышал про этого мертвеца, - продолжал капитан. - Мне не подобает совать нос в чужие секреты, но я бы вам советовал собрать команду на корме и опровергнуть сказанное, говорит ли этот малый правду или нет. Все эти людишки - куча дурней, верящих в привидения и тому подобное. Кое-кто из них заявляет, что никогда бы не подписал контракт, знай он, что надо будет плыть с покойником. Иные лишь брюзжат, но, боюсь, в случае шторма нам не избежать трений со всей командой, разве что вы или другой джентльмен припрете мальца к стенке. Матросы говорят, если вы или ваш друг поклянетесь честью, что мальтиец солгал, они повесят его на рее, а если нет, они, пожалуй, поверят словам мальчишки.
Тут капитан замолчал, ожидая ответа. Но мне нечего было ответить. В том крайнем, безвыходном положении, в котором мы находились, я был связан по рукам и ногам. Подтвердить своим честным словом безусловную ложь и допустить, чтобы над пареньком учинили расправу, об этом нечего было и думать. Как иначе выпутаться из этого злосчастного положения, мне не приходило в голову. Я поблагодарил капитана за то, что он блюдет наши интересы, сказал ему, что мне нужно подумать над тем, какое направление действий избрать, и попросил не проговориться ни словом моему другу об открытии, которое он сделал. Он обещал молчать и удалился.
Мы ожидали, что утром подует бриз, но он не подул. По мере того как время приближалось к полудню, становилось непереносимо душно, и море казалось гладким как стекло. Я заметил, что капитан часто и тревожно поглядывает в наветренную сторону. Где-то вдали среди чистой небесной голубизны виднелось одно небольшое темное облачко, и я поинтересовался, не принесет ли оно нам ветер.
- Больше, чем хотелось бы, - отрывисто бросил капитан и тотчас, к моему изумлению, отдал приказ убрать паруса на марсе и реях. Скорость, с которой была выполнена команда, слишком ясно показывала, что это была за команда. Работу они делали угрюмо и медленно, брюзжа и ворча друг на друга. По тому, как капитан подгонял их угрозами и проклятиями, было ясно, что мы в опасности. Я вновь взглянул в наветренную сторону - одинокое крохотное облачко разрослось в тяжелую, темную громаду пара, а море у горизонта изменило цвет.
- Шквал налетит, прежде чем мы успеем опомниться, - сказал капитан. - Спускайтесь вниз, тут вы будете только мешать.
Я спустился в каюту и подготовил Монктона к приближающимся событиям. Он все еще выспрашивал меня о том, что я видел на палубе, когда разразился шторм, и мы почувствовали, как маленький бриг напрягся, словно собирался разломиться пополам, затем заколыхался вместе с нами и замер на мгновенье, вибрируя каждой дощечкой. После чего последовал удар, сорвавший нас с мест, оглушительный треск, и вода потоком хлынула в каюту. Едва не утонув по дороге, мы выбрались ползком на палубу. Бриг стал лагом, как говорят моряки, и лег на борт.
В той ужасной сумятице, которая поднялась, я сознавал ясно лишь одно - великую уверенность в том, что мы целиком и полностью отданы на милость моря. Тут я услышал доносившийся с носа голос, который ненадолго перекрыл возмущенные крики и гомон команды. Речь была итальянской, и роковой смысл слов мне был более чем понятен. Наше судно дало течь, и вода хлынула в пробоину, как стремнина на мельничное колесо. Капитан не потерял присутствия духа в столь критических обстоятельствах. Он потребовал топор, чтобы срубить фок-мачту, и приказал одним помогать ему, а другим готовить помпы.
Он и договорить не успел, как начался открытый бунт. Глядя на меня диким взором, предводитель матросов заявил, что пассажиры могут делать что угодно, но он и его товарищи пересаживаются в шлюпку, а это чертово судно пусть отправляется на дно вместе со своим мертвецом. Слова его перекрывались криками матросов, и, как я заметил, кое-кто из них с издевкой показывал пальцем мне за спину. Обернувшись, я увидел, что Монктон, все время державшийся поближе ко мне, пробирается назад, в каюту. Я тотчас рванулся к нему, но вода, сутолока на палубе, невозможность передвигаться из-за положения судна, не прибегая к помощи рук, мешали моему стремлению вперед, и я не смог догнать его. Спустившись вниз, я увидел, что он, скорчившись, припал к гробу, а вокруг по полу бурунами ходит вода, бьющая волной всякий раз, когда судно подпрыгивает и ныряет. Приблизившись, я заметил предостерегающий блеск его глаз, предостерегающий румянец на щеках и сказал:
- Делать нечего, Альфред, нужно смириться с судьбой и сделать все возможное, чтоб спасти жизнь.
- Спасайте свою, - закричал он, махнув рукой, - у вас есть будущее. Моя жизнь кончится, когда этот гроб пойдет ко дну. Если корабль утонет, я буду знать, что приговор судьбы свершился, и утону вместе с ним.