Всего за 400 руб. Купить полную версию
«Мы знаем, где все закончится. Если ты скажешь мне, что устала от отношений или что завтра выходишь замуж, то я тебя отпускаю, и ты больше не возвращаешься». И это тоже его слова. Да, он закрытый, он разный, он сложный, но он ни разу мне не соврал. И как бы мне не хотелось поверить в сказку о доброй фее и happy end романа, я тоже знаю, где все это закончится. Через месяц, максимум через два, когда «заяц» поднимется на ноги, я должна буду вернуться к неоконченной истории с Игорем, и Сечин, узнав об этом, уйдет. Уйдет сам, первым. Такие, как он, не прощают измен – таких, как он, не бросают.
Ополоснула кисти и бросила взгляд на себя в зеркало. Напряженное лицо, припухший, еще не отошедший от его поцелуев, рот, и лихорадочно блестящие глаза женщины, которая сходит с ума по мужчине и боится его потерять. Я запуталась в сотканной мною же паутине… Но если мне так больно сейчас, то что же будет после, когда мы расстанемся и все оборвется?
«Господи боже, – вихрем проносится в моей голове, когда я утыкаюсь взглядом в отражение своих застывших зрачков, – здесь, в реанимации, в паре метров от меня лежит мой больной ребенок, которого я не видела целые сутки, а я думаю только о Сечине». Стыд – нереальный, моментально смявший меня, наваливается с такой силой, что я зажмуриваюсь и приваливаюсь к умывальнику, чувствуя, как лицо начинает пылать. Холодеют кончики пальцев.
Скажите мне, я вообще – нормальная, если вместо того, чтобы сидеть с ребенком, отправилась из «Бакулевского» на квартиру к Сечину и полночи там развлекалась? Я нормальная, вообще, или у меня нет ничего святого? Нет ничего, ни в мозгах, ни в душе? Сорвалась… куда, зачем? Похоть одолела? Полгода не было секса – и поплыла? Господи, да что же я за человек-то такой, а?
«Данька, мальчик, пожалуйста, прости меня!»
На лбу и висках моментально проступают капли холодного липкого пота, и мне уже отчаянно хочется сунуть в рот кулак, чтобы не закричать.
– Саш, полотенце возьмете… Саша, что с вами? – пугается Наталья Павловна, которая, бросив совать мне полотенце, с тревогой вглядывается в меня.
– Ничего… Не надо, – трясу головой, провожу рукой по лицу. Боясь, что эта женщина сейчас начнет пичкать меня лекарствами или, что еще хуже, бросится звонить Сечину со словами, что «Саше плохо», отклеиваюсь от умывальника. – Все нормально, – сглотнула комок, вставший в горле. – Наталья Павловна, скажите, пожалуйста, а вы Данилу Кириллову сегодня видели?
– Видела, – кивает она и, кажется, чуть успокаивается.
– И как он?
– Нормально.
«Что-то сухо она отвечает…»
– А скажите, ночью с ним кто-то сидел?
– А вы, Саша, простите, но – кто вы этому мальчику? Просто, – она неловко мнется, – я так поняла, что вы собираетесь здесь передачу снимать, а к мальчику вас пускают, потому что Арсен, как лечащий врач, за вас попросил, – неожиданно заключает она, чем и ставит меня в тупик.
– Да, передачу… – бормочу в ответ я, лихорадочно пытаясь сообразить, каким образом Сечин из консультанта-хирурга вдруг превратился в лечащего врача? Ну ладно, предположим, я еще могу поверить в то, что Арсен вместе с Литвиным операцию вчера проводил, но то, что он стал лечащим врачом Данилы – это уже нечто новенькое.
«Он же, по его словам, не лечит детей!.. Так, интересно… И что тут вчера было?»
– Вы, Саша, с Арсеном на эту тему поговорите, – мягко советует Наталья Павловна, но голос у нее непреклонный.
«Нет, это не „Бакулевский“ – это какая-то тайная организация, где все нити заговора ведут исключительно к Сечину», – раздраженно думаю я, еще не отойдя от жаркой волны стыда, испытанного мной при мыслях о «зайце», на которую уже накатывает порция привычной злости на Сечина, в очередной раз ухитрившегося провернуть все дела за моей спиной.
– Саша, а вы с Арсеном как договаривались? – отвлекает меня голос Натальи Павловны, успевшей протянуть мне кипельно-белый халат.
– О чем? – изгибаю бровь я, машинально просовывая руки в широкие рукава халата.
– Я имею в виду, вы с Арсеном где договорились встретиться: у реанимационной или у палаты ребенка? – терпеливо объясняет мне Плехова.
– А-а… А мы никак не договаривались, – надев халат, оглядываюсь в поисках своего мобильного. – Сейчас я ему наберу, и мы с ним это выясним.
– Нет, нет, нет! – Наталья Павловна прямо пугается. – Во-первых, раз руки чистые, то не надо хвататься за телефон. Во-вторых, если Арсен, – это сказано почти с придыханием, – успел переодеться, то трубку он не возьмет. Вот что, – Наталья Павловна задумчиво глядит на меня и складывает губы уточкой, – давайте так сделаем: я вас до палаты, где лежит мальчик, доведу, а Арсен вас там перехватит.
Забавно, но в том, как она произносит его имя: «Арсен!» чувствуется даже не уважение, а восхищение – она чуть ли не боготворит его! Честное слово, я прямо преклоняюсь перед этим мужчиной: успел не только создать в «Бакулевском» культ своей личности, но и окончательно заморочить мне голову.
«Видимо, Плехова не так давно с ним работает: еще не видела, что он в принципе может выкинуть», – мстительно думаю я, когда Наталья Павловна подзывает меня к двери. Выходим из кабинета, Плехова запирает дверь и ведет меня к глухому отсеку. Вместе проходим распашные двери толстого закаленного стекла с надписью: «Реанимация». Здесь очень тихо. Мимо нас проследовала пара хирургов в униформе зеленого цвета (что-то типа футболки и брюк плюс маски и белые шапочки). Шагая за Натальей Павловной, я осматриваюсь по сторонам, ловлю глазами голубоватый цвет, выбивающийся из периметра длинных окон палат с какой-то сложной, бесшумно работающей, мерцающей разноцветными огоньками техникой, носом ловлю знакомый запах больницы и – будоражащий – антисептика, но где-то между общей нервозностью и радостным предвкушением, что вот-вот, еще немного, и я увижу Данилу, рождается давно знакомое уютное чувство уверенности, которая была у меня только с ним: что каждый мой шаг, который приближает меня к нему, он чувствует своим новым сердцем.
Минута – и Наталья Павловна подводит меня к реанимационному блоку, закрытому со стороны коридора синими жалюзи.
– Наташ, Арсен где?
Оборачиваюсь на глуховатый, прокуренный, довольно резкий голос и вижу, как к нам стремительно приближается низенькая, очень полная женщина с ярко-рыжими волосами и ультракороткой стрижкой. Заметив мой взгляд, женщина быстро кивает и отрывисто произносит: – Здрасьте.
– Добрый день, – вежливо отзываюсь я, ожидая, что эта дама сейчас проводит меня к Арсену.
– Это Александра Аасмяэ, она с телевидения, – мнется Наталья Павловна.
– Да? Очень приятно, – мельком бросив на меня еще один взгляд, женщина нетерпеливо морщится. – Так где Арсен?
– У Кириллова, – Наталья Павловна указывает на окно помещения, напротив которого мы и стоим. – А что случилось, Ань?
«Итак, рыжеволосую женщину зовут Аня», – думаю и с тоской смотрю на реанимационную палату, в которой лежит Данила. Нет, ну что за несчастье такое? Всего секунда отделяла меня от него – и вот, нате вам, принесла эту Аню нелегкая.
– Уже? Лихо! Нет, ты представляешь? Я же еще вчера сказала ему, чтобы он утром сюда не являлся, потому что я на дежурстве, и что после такой операции, которую он вчера проводил у этого ребенка, – кивок на окно помещения, и я замираю, – отдыхать нужно, как минимум, сутки, а он все равно явился! Он вообще спит, паразит? Супермен чертов! Всё главному расскажу, – мстительно обещает рыжеволосая Аня и косится в мою сторону, а я медленно обращаюсь в статую.
– Ань… Аня… Анна Михайловна! – жалобно просит Плехова и указывает на меня глазами, типа, это – чужой человек.
– Да ну, тоже мне, секрет Полишинеля, – пренебрежительно машет рукой Анна Михайловна. – Раз Александра… Александра? – деловито уточняет она, и я сглатываю, что, видимо, воспринимается, как мой кивок. – Ну вот, раз Александра с телевидения, то пусть покажет в своем репортаже, какие сотруднички тут работают. Честное слово, много чего в своей жизни видела, но Сечин вчера меня просто ошеломил! Руки над парнем так и летали… Над выходным отделом желудочка стенку вскрыл ювелирно, и с такой же точностью место дефекта закрыл. Полное впечатление, что я вчера живого Бога за работой видела… Он мальчику жизнь вчера спас, – просто добавляет она, взглянув на меня, и у меня по спине мурашки бегут. – И этот, Литвин, тоже хорош. Не успел открыть глаза на больничной койке…