Всего за 400 руб. Купить полную версию
Моргаю, когда мне под ноги с легким шелестом падают мужские шлепанцы. Кожаные, новенькие. Даже с ценником.
– Да я в них утону, – усмехаюсь я, чувствуя, как меня отпускает.
– Других все равно нет, – Сечин пожимает плечами и поднимается, зависая надо мной. Снимаю куртку и тянусь к вешалке, рассчитанной явно не на мой рост. – Я повешу, – избегая касается меня, он перехватывает мою куртку и набрасывает ее на «плечики». – Саш, – переводит непроницаемый взгляд на меня: – Видишь комнату справа? Я тебе там постелю. Ванная прямо, она запирается. – Многозначительная пауза, как очередной намек на то, что он не собирается меня домогаться. – Полотенце в ванной, в шкафу, на верхнем полке. Сама найдешь? – Ждет, когда я кивну. – Теперь второй вопрос: ты завтра утром в «Бакулевский» отсюда поедешь или сначала заедешь к себе?
– Отсюда, – говорю я, поскольку от его дома ехать до «Бакулевского» ровно пятнадцать минут, а от Олимпийского проспекта, где живу я, два часа с лишним.
– Тогда можешь вещи в стиральную машину закинуть, они до утра высохнут.
«Намек на то, что от меня пахнет больницей?»
– А я, простите, что надену? – злюсь я.
– Ну, я для тебя что-нибудь поищу.
– А что, у тебя есть женские наряды? – Я все-таки включаю Аасмяэ.
– Нет, от них в доме слишком плохая аура, – огрызается Сечин, чем окончательно напоминает прежнего Арсена Павловича. – Следующий вопрос: что предпочитаешь на ужин? Есть мясо, рыба… – начинает перечислять все, что есть в его холодильнике.
«Можно подумать, что я в таком состоянии вообще могу есть», – думаю я и отвечаю:
– Спасибо, но я ничего не буду.
– Вегетарианка? – он ухмыляется.
– Нет, журналистка. Нам после шести вечера категорически питаться нельзя, а то мы в кадр не влезем.
– Ладно, тогда ограничимся бутербродами, – отрезает Сечин, всем видом напоминая мне, что принудительное питание никто не отменял, и либо я буду есть сама, либо он запихнет в меня бутерброд силой. – И последний вопрос… – он задумчиво глядит на меня, – может, все-таки выпьешь успокоительное? В принципе, еще можно сделать укол, но я не знаю, какие у тебя противопоказания.
– Прости, но ролевые игры в медиков – не моё, – выстреливаю в него я.
– Очень смешно, – хладнокровно кивает Сечин. – Ладно, иди, отдыхай. Располагайся, осматривайся. Примерно через полчаса будет ужин.
Не успеваю предложить ему помощь на кухне, как Арсен разворачивается и быстрым шагом уходит от меня в крайнюю слева комнату. Дверь за ним захлопывается, и, похоже, что там, после «Бакулевского», его святая святых – или место, где он собирается от меня прятаться.
Оставшись в одиночестве, без сил приваливаюсь к дверце шкафа. Хочется смеяться и плакать. Давлю истерический смешок, машинально рассматриваю однотонные стены его квартиры, закрытые от меня двери комнат, высокий, идеально выведенный потолок. Чужой дом. Чужой мужчина… Детали интерьера даже не отпечатываются в памяти, когда я иду искать ванную. Толкаю первую по периметру дверь, и тут до меня доходит, что вообще представляет собой эта квартира. Огромный метраж ухоженного и явно дорогого жилья – одна ванная чего стоит. Замерев на пороге, рассматриваю результат чей-то светлой дизайнерской мысли. Хром, стекло, на полу и на стенах серая плитка, которая облицовывает белый круглый матовой потолок со спотами. При этом в ванной находится белое угловое джакузи (мои поздравления Сечину), душевая кабина, стиральная машинка с вертикальной загрузкой и единственный шкаф, о котором упоминал Арсен.
Захлопываю за собой дверь и направляюсь, но не к шкафу, а к умывальнику. Оперевшись ладонями о его пластиковые борта, долго изучаю в зеркале свое лицо. «Так что ты там собиралась делать, соблазнить его? – с иронией спрашиваю у себя я. – Да ты с ума сошла, девочка моя, и все, что тебе сейчас надо, это отмыться от больницы, завалиться в кровать, натянуть на голову одеяло и проспать, как убитая, восемь часов, чтобы очнуться уже в завтрашнем дне, когда ты приедешь в „Бакулевский“ и увидишь Данилу».
«А Сечин?»
«А Сечин пусть делает все, что он хочет».
Спустя пять минут я уже стою в ванной, опираясь ладонью о холодный кафель стены. Закрыв глаза, нежусь от ощущения каскадов теплой воды, стекающих вниз по моей шее, груди, чтобы соединиться в единый поток на животе и бедрах.
– Саш? – вежливый стук в дверь.
– Что? – поднимаю голову и убираю напор воды. Дверь в ванную комнату не заперта, но он все равно не заходит.
– Саш, я тебе постелил. Только подожди, пока я тебе в спальню не принесу кое-что из одежды.
«Можешь не напрягаться», – с ожесточением думаю я и выключаю воду. Насухо вытираюсь и, обмотавшись полотенцем, босиком выхожу в коридор. Покрутив головой, соображаю, какую комнату имел в виду Сечин, когда говорил, что «он мне постелил». Заглядываю в ту единственную, где горит свет. Сразу с порога в глаза бросаются большая двуспальная разобранная кровать с темно-синим постельным бельем, прикроватная тумбочка с лампой, выводящей из-под абажура на стены и кровать теплый оранжевый свет, большой, в шесть секций, застекленный шкаф с книжными полками – и полукруглое кресло, на спинке которого висит зеленый махровый халат. Мужской. Его.
– Саш, я тебе футболку нашел и еще спортивные брюки, извини, конечно, если ты из них выпадешь, но…
Оборачиваюсь. На пороге с кипой одежды в руках замер Сечин и смотрит, как я раскрываю полотенце. При виде моего обнаженного тела с его лица исчезает улыбка, взгляд темнеет, и без того четко выраженные скулы обтачиваются еще резче, а под кожей щек начинают ощутимо гулять желваки. Но мне уже на все наплевать, так что я, чуть нагнувшись, бросаю полотенце на спинку кресла и разворачиваюсь к кровати. Кровать почему-то очень высокая, и я ставлю на нее колено. Опираюсь руками о матрас, подтягиваюсь и ложусь на живот. Опустив голову на скрещенные руки, смотрю в окно, занавешенное шоколадными шторами – туда, в сумерки, накрывающие город бархатным черным мешком.
Скорее догадываюсь, чем слышу его шаги. Подходит, точно сама судьба. Внезапно вспоминаются слова Марго о том, что Сечин может трахнуть глазами. «Да он не может, он именно это и делает!» Поеживаюсь, всей кожей чувствуя тяжелый тягучий взгляд, который буквально припечатывает меня к кровати и, медленно двигаясь вдоль по телу, начинает исследовать мою беззащитную шею, лопатки, окружность прижатой к матрасу груди, линию позвоночника, по которому уже разливается знакомый потрескивающий холодок, и перебирается на мои ягодицы, а оттуда – на мои чуть раздвинутые ноги, которые я машинально поднимаю и скрещиваю.
Зарываюсь лицом в руки, когда Сечин все в той же убийственной и неторопливой манере подходит к кровати, и над моей головой со свистом проносится в кресло принесенная им одежда. Краем глаз наблюдаю, как Арсен, не сводя с меня взгляда, от которого я внутри уже позорно сжимаюсь, заводит назад руки и стаскивает футболку. Из-под руки кошусь на поджарый торс, хорошо развитые плечи и дорожку ухоженных темных волос, опоясывающую коричневые соски и узкой лентой уходящую под низкий пояс джинсов. Без одежды Сечин кажется крупней и выше, на руках играют мускулы, а до меня наконец доходит, каким образом этот стройный мужчина в свое время так легко подсадил меня на стол в ординаторской.
Между тем Сечин расстегивает две верхних пуговицы джинсов и садится на кровать. Матрас прогибается по его весом, когда он, чуть откинувшись на руках, опирается пяткой одной ноги в носок другой, скидывает мокасины, которые звучно шлепаются на паркет, и одним движением перекатывается ко мне. Вздрагиваю, когда изящная мужская ладонь приближается к моему лицу, отводит мне за ухо прядь волос и ложится мне на затылок. Массируя кожу и пропуская между пальцами мои волосы, он медленно начинает: