– Серьезно?
– Нет, – сказал Первый. – Купили бычка.
– У частника? А разве мы не запретили этих частников? – Представитель строго взглянул на присутствующих.
– Дак недавно же ж разрешили по одной корове, – сказал Третий.
– А! – улыбнулся Представитель, – газеты читаете.
– Так была Инструкция по этом делу, – сказал Третий Секретарь по сельскому хозяйству.
– Номер не помните? – спросил Представитель.
– Извините, нет.
– А знаете почему? – Он сделал паузу. – Потому что ее не было. А вы, значит, уже во всю разводите анти…
– Антидюринг, – сказал Второй Секретарь, чтобы хоть что-нибудь сказать.
– Ху… – уже начал областной начальник, но передумал и объяснил: – Просто натуральный капитализм. А что такое у нас капитализм?
Народ безмолвствовал.
– Капитализм – это, – начал Третий Секретарь, – что на первое не помню, а на второе сказано: только без электрификации.
– Ну, вижу, вы подкованы неплохо, – сказал областной, и добавил: – Ни хера не знаете!
– А как надо, милай? – спросил Третий Секретарь по сельскому хозяйству.
– Капитализм – он и Африке капитализм, – вздохнул Представитель.
– Так это и есть новая инструкция?
– Теперь так будем говорить?
– Так, а разве в Африке капитализм? – Наперебой загалдели ребята.
– Я вам позже, за шашлыками из бычатины проведу политинформацию, – сказал Проверяющий. – И напомню:
– Указание плодить собственников с одной коровой было устное. Вы понимаете разницу? Устное – значит, особо разбегаться не надо. Пока еще точно ничего не решено. Можа – да, а может быть, будем и дальше отстаивать принципиальную линию на коллективное хозяйство. В общем, так и запишите, точнее, пока что запомните: да, но только как временная мера. Знаете, как делали иногда в войну?
– Напомните, пожалуйста, – хрипло сказал Первый.
– Иногда временно отступали, чтобы потом приняться за старое с новой силой.
– Извините, я не понял, что такое старое? – спросил сельскохозяйственник.
– Активный ты наш! Любознательнейший! – Областной нагнулся и хлопнул Третьего по плечу. – Это надо знать. Впрочем, я здесь за тем и нахожусь, чтобы разъяснить вам некоторые позиции прогрессивной идеологии. Как-то:
– Старое – это хорошо забытое новое! А что у нас нового?
– Что?
– ПоБеда. Наступление на разгоряченный Хеллоуинами, Сочельниками, и другими Рождественскими праздниками развитой капитализм. Включая сюда беспрерывную жарку барбэкю. – Он вынул платок, вытер внезапно вспотевший лоб, и вымолвил: – Я был вынужден сказать правду. Извините.
А на что поспорили девушки?
– На поцелуй?
– На поцелуй! Но и на семнадцатого номера, – добавила Таня. – Хотя он и так мой. Но, боюсь, как бы ты не передумала. Если забьет, то…
– То мой.
– То есть как?
– Ну, пусть будет так. Хорошо? – сказала Галя. – Не по существу, а просто мне так хочется. Можно? Ты не против?
– Не по существу? В том смысле, что просто так? Я согласна.
Но бить пенальти вышел Серега. Он был штатным пенальтистом. Свисток – удар… И Дима, вратарь Трактора взял мяч. А летел он всего в полуметре от правой штанги, и на метр от земли.
Владимир сказал Диме:
– Ты взял не берущийся мяч.
– Спасибо, что оценил, наконец.
Стадион замер.
– Класс А.
– Не меньше, – начались разговоры на трибунах.
– Как только он взял этот мяч?
– Как его фамилия?
– Кого? Вратаря? Белобрысов?
– Сам ты белобрысый.
– Я да, но и он молодец.
– Его фамилия известная, – сказал Валя уверенно.
– Он что, твой зять? – спросил Паша.
– Не зять, но все равно фамилия его Бесфамильный. Дмитрий Бесфамильный.
– Всех расстреляли, что ли, в тридцать седьмом году?
– Ты говори, да не заговаривайся, – Валя посмотрел по сторонам. – А то сам получишь пятнадцать и пять по рогам. Хочешь?
– Напишешь на меня докладную записку? – спросил Павел. – Или нет, если я поставлю тебе пиво.
– Поставишь, само собой. Ничья.
И тут судья опять показал на одиннадцатиметровую отметку. И опять стадион замер от изумления. В чем дело? Оказалось, что кто-то из игроков Трактора раньше времени двинулся с места.
Никто не решался бить пенальти второй раз. Слишком велика ответственность. Тренер бегал по бровке, размахивал руками и что-то кричал.
Подошел капитан и сказал, что бить опять будет Серега.
– Я не буду. Честно, мандраж пошел.
– Тренер сказал. Бей.
– Не буду. Сам бей.
– Ладно, – сказал капитан и пошел к стоящему уже на белой отметине мячу. Он подошел вплотную, внимательно посмотрел на мяч, потом на тренера у края поля, который продолжал изъясняться на непонятном языке, узорами рук. – Нэ буду, – капитан помотал головой. И добавил, глядя на тренера вдалеке: – Мне непонятны ваши надгробные узоры.
– А тренер – из-за шума трибун – писал рукой с вытянутым указательным пальцем номер игрока, который должен бить пенальти. Да, трибуны сначала молчали, а теперь шум стоял такой, что даже Паша не слышал Валю. Таня Галю, а Первый Секретарь Проверяющего из области. Хотя тот настойчиво повторял одно и то же чуть ли не на ухо Секретарю:
– Не забивать. Не забивать. Я вас трахну. Я вас трахну во все щели. Ваш траханный город не получит больше ни государственных, ни областных дотаций. Коров пасти будете. Нет, свиней, для которых вы до сих пор не построили свинарник. – И так далее, и тому подобное. – Дайте указание!
– Как? Как я его дам?! – расслышал последнее предупреждение Первый Секретарь.
– Послать гонца.
– Не послать ли нам гонца в магазин без продавца? – сказал Председатель исполкома, и так долго молчавший. – Проверяющий не понял, но погрозил пальцем. Мол, по лицу вижу, что готовите переворот в масштабах всей области. И еще раз постучал пальцем по крашеному в голубой цвет дереву трибуны.
– Бей ты, счастливчик, – сказал капитан, и даже протянул мяч Олегу. В уме. Так как мяч уже стоял, как известно, на месте.
Олег подошел к мячу, посмотрел на него внимательно и поправил рукой. Действительно, здесь у мяча, существовало какое-то отрицательное энергетическое поле. Шум трибун, тренер, все еще что-то желавший сказать узорами рук в воздухе, а казалось, ставит свою подпись на надгробной плите пенальтиста, игроки сзади, как будто гнали волны напряжения.
– Н-да, – Олег отошел подальше, шагов на десять, и посмотрел на трибуны. Ни одного знакомого лица. Он опять подошел к мячу, опять посмотрел на него, и, считая шаги пошел назад.
Шум стоял такой, что ничего нельзя было расслышать конкретно. Однако голос:
– Ты сделай пробежку метров на четыреста вокруг поля, – услышали почти все. Все, кроме проверяющего.
– Что он сказал? – спросил областной.
– Говорит, чтобы не торопился, – сказал Первый.
– Кто?
– Футболист.
– Я говорю, кто говорит? И почему так громко? Я его слышу.
– Так это местный Николай Озеров, комментатор.
– Комментатор, – рассмеялся Контролер. – Чего же ж он до сих пор молчал, как рыба?
– Наверное, как обычно, микрофон не работал. А может, забыл, засмотрелся на хороший футбол, и забыл, что… А что, собственно, он должен был говорить. У нас здесь всегда и так прямой эфир. Комментатор объявляет только начало и окончание матча.
– Да? Это очень правильно. Пусть люди сами думают, кто должен победить. Мы, или, – он поднял вверх руку, – они.
И Олег увидел эту поднятую руку. И недалеко лица двух прекрасных девушек.
– Он смотрит на нас, – сказала Галя. – Нет, точно.
– Он смотрит на меня, – сказала Таня.
– Не надо опережать события, – сказала Галя. – Мы же договорились, если забьет…
– Я помню.
Олег посмотрел на обе манящие взор девятки, и побежал. Собственно, о чем думать? Ведь мяч – это он сам. Он, свободная от притязаний Земли Комета Галлея. Полет… полет и прорвавшаяся к ушам зрителей раньше возгласа трибун, сакральная фраза комментатора:
– Гол-л-л! Гол, друзья мои. Гол – хуй – штанга!
Дима только в последний момент перед ударом понял:
– Мяч пойдет не в девятку, а в шестерку. – В нижний, а не в верхний угол. Он прыгнул и угадал сторону, куда полетит мяч. Вон он, уже близко, рукой подать в шершавой перчатке. Но мяч тоже, видимо, думал, и, увидев протянутый ему палец со знаменитой картины Микеланджело, нарисованной на потолке Сикстинской Капеллы, как ни странно испугался, и отодвинулся. Отодвинулся, мог поспорить Дима, к самой штанге.