Всего за 560 руб. Купить полную версию
Сейчас Серафима Григорьевича волновало только одно, что время уходит. По горячим следам поймать того, кто убил сторожа они, конечно, смогут, а вот найти ценности, если те были выкрадены – одному богу известно. Пока Верещагин из-под Луковца приедет, уйдет довольно много времени. В основном оно терялось на двух переправах. И под Череповцом, и в нескольких верстах от Луковца речки можно было преодолеть на пароме. И сколько не писали местные чиновники государю-императору, что современный мост для города с населением в восемьдесят тысяч необходим, как воздух, воз и ныне оставался там.
– Бумага стерпит, – как когда-то высказался городской голова.
Как построили паромную переправу в конце XIX века, так до сих пор по ней на другую сторону Шексны и ездят. Не помог даже авторитет местного предводителя дворянства Александра Гальского.
Взглянув на часы и решив, что времени предостаточно, Серафим Григорьевич вызвал служебный автомобиль. Пока ждал, успел выпить даже чашку кофе фирмы «Эйнем». Когда за окном прозвучал гудок автомобиля, Косолапов надел сюртук, полагающийся по статусу, и вышел на улицу.
Исправник прекрасно понимал, что в этом деле «глухаря» не будет. Хотя скорее это было бы самое идеальное решение всему. Закрыл дело за неимением улик и спи спокойно. Косолапов вздохнул. Ну, кому понадобилось еще, и проникать в дом. Убили бы сторожа по пьяни, так нет. А если еще и картину, какую похитили, то прощай спокойная жизнь на несколько месяцев. Тут Серафим Григорьевич лукавил. Если украли картину, то сроки раскрытия дела будут уж точно самые минимальные, и если они в них не уложатся… Страшно представить, что будет. Отставка – это лучшее, что можно предложить. Тогда жди чиновника из Санкт-Петербурга. И пришлют скорее не абы кого. Скорее всего, аса своего дела.
Новенький «Руссо-Балт», подаренный городской думой, стоял у калитки. Строгие линии, огромные колеса, приспособленные к русскому бездорожью. Шофер по имени Никифор в черном форменном мундире уже приоткрыл дверцу и ждал, когда исправник сядет в автомобиль.
– Куда ехать знаешь? – поинтересовался Косолапов.
– Так точно, ваше благородие. Усадьба Верещагиных.
– Тогда давай поспешим.
Серафим забрался в машину, а Никифор тут же захлопнул за ним дверцу. Затем обошел. Остановился у дверей. Платочком, что достал из кармана брюк, обтер стекло и только потом занял свое место. Двигатель загудел.
– Ну, а ты что насчет этого думаешь? – спросил Косолапов, когда они поехали.
Шофер в пол-оборота взглянул на него и уточнил:
– Насчет чего?
– Убийства сторожа.
– Не могу знать, ваше благородие.
– Неужели никаких предположений?
– Так я же шофер, а не сыщик, – проговорил он.
– Скучный ты человек, Никифор, – вздохнул Серафим Григорьевич, – ну, о чем с тобой говорить.
Минут через десять они подъехали к усадьбе Верещагиных. Напротив сквера, где стоял памятник художнику, Косолапов попросил остановиться. Выбрался из машины и взглянул на дом. Там уже толпились зеваки. Такое всегда случалось, когда в городе происходило нечто неординарное. То, что среди них нет ни одного свидетеля преступления, Серафим Григорьевич не сомневался. Ротозеи, увидевшие полицейских, и заинтересовавшиеся происходящим.
Околоточный заметил его издали. Тут же устремился на встречу почти бегом.
– Здравия желаю, ваше благородие, – проговорил он, останавливаясь и прикладывая руку к фуражке.
– Ты нашел труп? – спросил Косолапов.
– Никак нет, ваше благородие.
– Так чего прыть проявляешь. Я бы подошел, ты бы и доложил. Как звать?
Последнее было формальностью. Серафим Григорьевич, как и Наполеон, знал своих подчиненных всех в лицо и по имени.
– Околоточный надзиратель Алексей Иванович Сухорев.
Исправник оглядел подчиненного. Отметил его внешний вид. Тот только покраснел. Вытянулся по стойке смирно и гаркнул:
– Рады стараться, ваше благородие.
– Вольно, – скомандовал Косолапов, – веди, показывай, что к чему.
Околоточный засеменил впереди. Подвел к дому. Деревянный забор между двумя зданиями. Калитка приоткрыта, там уже толпа зевак. Городовой в белой гимнастерке да начищенными до блеска сапогами преградил им дорогу во двор.
– А ну, разойдись, – закричал он, размахивая пистолетом, – стрелять буду!
Если и будет стрелять, как знал исправник, так только в воздух. Мера вынужденная, но всегда действовавшая безотказно. В этой ситуации хватило слов. Народ начал расходиться в стороны, пропуская важного чиновника из полиции.
– Разрешите доложить, ваше благородие, – проговорил городовой, вытягиваясь и прикладывая руку к фуражке.
– Вольно, – ответил Косолапов. – Ты нашел труп?
– Так точно, ваше благородие. Гляжу, калитка приоткрыта…
– Не здесь. – Серафим Григорьевич взглянул на околоточного. – Ты постой тут, братец, да никого не впускай. Скоро криминалисты должны подъехать. А мы, Фрол Игнатьевич, – молвил Косолапов, обращаясь к городовому, – пойдем, пошепчемся.
Вошли во двор.
– Ну, где тут можно поговорить? – уточнил исправник.
– В беседке.
– Ну, тогда веди. Будем надеяться, что душегуб в ней не был. Иначе мы с тобой, братец, все следы затопчем.
По вымощенной декоративной плиткой дорожке они прошли вглубь сада. Там под двумя соснами стояла небольшая беседка. Вошли внутрь. Косолапов огляделся. Небольшие скамеечки по периметру, в центре стол. Явно хозяева предпочитали тут коротать вечера за чашкой чая, а может быть, и кофе.
– Садись, да рассказывай, – приказал исправник.
– А что рассказывать?
– Как всё было!
– Так собственно и рассказывать, в общем, нечего… Обход проводил. Иду мимо дома, гляжу, калитка приоткрыта. Непорядок. Подхожу, а во дворе дома на дорожке что-то лежит. Сразу мысль пришла, а не приключилась ли с Семенычем беда. Сразу во двор. Над телом накланяюсь. Так и есть Семёныч. Первая мысль – напился зараза. Ну, не бросать же его на улице. Уже наклонился, чтобы поднять и вдруг осознаю, что ногами в луже стою. Думаю откуда тут луже быть? Дождя ведь не было. Руку опустил, коснулся, да к лицу подношу. Ешкин кот, – выругался околоточный, – а это кровь. Только тут я и обратил внимание, что к Семёныча горло перерезано, – служивый чуть не показал на себе, да вовремя спохватился, – одним словом покойник. Уже хотел бежать, чтобы позвонить в отделение, как заметил, что дверь в музей приоткрыта.
– Входил? – спросил Косолапов.
– Никак нет, ваше благородие. Сначала было дернулся. Там ведь и телефон есть. Потом думаю – натопчу. Короче, в соседний дом. Соседей на ноги поднял, да в отделение давай звонить.
– Ясно. Ну, веди, показывай, – приказал Серафим Григорьевич, поднимаясь.
Городовой и исправник подошли к трупу сторожа. Косолапов наклонился, чтобы осмотреть тело. Причина смерти была понятна без всякой экспертизы. Кто-то перерезал Семенычу горло. Серафим Григорьевич отвернулся, его чуть не стошнило, а ведь он на своем веку и не такое видел. Фрол Игнатьевич заметил реакцию и спросил:
– Вам дурно, ваше благородие?
– Да нет, ничего. Впервые вижу такое. Чем это его?
– Не могу знать, ваше благородие. Я ведь ничего тут не трогал. Понимаю, что дело серьезное. Вон и ружьишко его в стороне валяется.
Охотничье ружье, допотопная модель, валялась рядом с трупом в кустах роз.
– Так-так, – проговорил исправник. – Выходит, душегуб – профессионал своего дела, раз такого бугая, как Семеныч, завалил. Тот даже выстрелить, по-видимому, не успел.
– Так точно, ваше благородие. Я тут к соседям, когда заходил звонить, на счет выстрелов поинтересовался. Не слышали они ничего. Ночь, на удивление, тихая была. Только собака злобно залаяла, но потом замолкла. Не было выстрелов. – Утвердительно добавил городовой.
– Что за собака?
– А бог ее знает. Может, у кого из соседей живет.
Косолапов задумался. Собака лаяла неспроста. Значит, кто-то чужой в это время по улице шел.