Всего за 119 руб. Купить полную версию
Потолки украсили громадные люстры. Были приведены
в порядок сады, заработали фонтаны, вновь открылись оба больших отеля - "Сплендид" и "Эрмитаж".
Даже городок и старый порт постарались изобразить - в который уже раз - приветливую улыбку. На центральной улице появились витрины
парижских ювелиров, которые, несмотря на быстротечность курортного сезона, открыли в бесплатно предоставленных им помещениях свои салоны.
Вот тогда-то и был приглашен в Руаяль-лез-О синдикат "Мохаммед Эли", взявшийся организовать крупную карточную партию. Городские власти
очень надеялись, что со временем удастся вынудить Туке поделиться частью своих громадных доходов. Бонд смотрел на залитый солнцем городок и
думал о том, сколь странно и нелепо его задание, и о том, что мрачная роль, которую он должен сыграть, по сути, оскорбление для остальных
актеров, занятых в этой драме.
Расправив плечи, он отогнал от себя эти мысли, вызванные минутной слабостью, и, вернувшись к отелю, спустился по эстакаде в подземный
гараж. До встречи в "Эрмитаже" он решил совершить небольшую прогулку на машине вдоль побережья, взглянув на виллу Намбера, а на обратном пути
доехать до автострады, ведущей в Париж.
В отношении машин Бонд придерживался самых консервативных взглядов. Еще в 1933 году он приобрел одну из последних моделей "Бентли", почти
новую, с турбонаддувом "Амхерст Виллиерс". Всю войну она простояла в надежном месте, и каждый год ее осматривал бывший механик с заводов
"Бентли", работавший в гараже неподалеку от дома Бонда в Челси; этот старик относился к машине с ревностным вниманием.
Бонд водил машину агрессивно, испытывая при езде почти физическое наслаждение. Его "Бентли" стального цвета был с откидным - действительно
откидным! - верхом и мог держать скорость 145 километров в час с запасом мощности еще на полсотни километров. Бонд вывел машину из гаража,
проскочил эстакаду и через секунду уже несся по бульвару, откуда свернул на оживленную заднюю улочку и поехал вдоль дюн по направлению к югу.
Через час Бонд вошел в бар "Эрмитажа" и сел за столик у одного из больших окон.
Бар напоминал выставку тех в высшей степени мужских игрушек, которые символизируют во Франции благополучие: жесткошерстные таксы, лежащие у
ног своих хозяев, медовый аромат английского табака, всевозможные зажигалки на столиках перед посетителями. Все вокруг было либо светлого
лакированного дерева, либо кожаным, с медными заклепками. Шторы и ковры одного, голубого, цвета. Официанты в белых куртках с золотыми эполетами.
Бонд заказал себе "американо" и стал рассматривать посетителей, одетых, все как один, элегантно, но без чувства меры. Как видно, все это были
парижане. За столиками оживленно беседовали, похоже, о чем-то исключительно важном, - в баре царила атмосфера, обычная для всех баров в час
аперитива. Мужчины то и дело заказывали себе новые четверти шампанского, женщины пили сухой "мартини".
- Mol, j'adore le dry <Я обожаю "драй" (фр.)>, - воскликнула радостная юная особа за соседним столом. Ее спутник, несколько не по сезону
одетый в безупречный твидовый костюм, смотрел на нее, положив руки на дорогую, увитую плющеной золотой проволокой трость, восхищенными глазами.
- Maisle dry fait avecdu Gordon, bienentendu <Но, разумеется, "драй" с "Гордоном" (фр.)>.
- J'accord', Daisy.