Всего за 149 руб. Купить полную версию
Правое ухо Минаева, из которого торчала кисточка черных волос, сделалось фиолетово-багровым.
– Завтра же заготовлю на вас приказ о переводе в Южную экспедицию. Кончен бал!
«Замашки у тебя, дядя, как у курбаши[4]…» – На обветренных скулах Лузина обтянулась кожа.
– Не подучится.
– Вы что же: против партии… против ЦК идете? – Минаев сузил голубые, как стальная стружка, глаза. – Почему, позвольте вас спросить, не получится?
– А потону, что сейчас не 1942-й год. Тогда время было военное, и спрос был другой… Приказ можете заготавливать, но Лузин – работать в Южной экспедиции не будет. – Глеб прищурился и, взблескивая изрезанными красной паутиной белками, вплотную подошел к Минаеву.
– И, пожалуйста, не пугайте. Слишком много меня пугали. Особенно в первые пять лет, – когда трубил тут верховым рабочим на буровой. Иммунитет выработался: не реагирую! Привык, знаете.
– Вы что же… хотите пойти по стопам Кошельца?
– А разве это плохо? Андрей Силыч Кошелец первым из советских геологов нашел нефть в Сибири.
– Случайное нефтепроявление. Непромышленное. Ничтожное!
– Это не важно.
– Очень даже важно! И уж если быть точным до конца, то сию нефть нашел не Кошелец, а подсекли его строптивые буровики. И почти все они вскоре были расстреляны.
– И вы считаете… это нормой? Когда люди находят нефть для страны, а их расстреливают?!
Минаев бесстрастно пожал плечами:
– Эти люди любой ценой хотели выбить деньги под дальнейшую разведку – за счет учителей, сталеваров, колхозников. Состряпали письмо в Москву, поставили свои подписи. А главное – без ведома вышестоящих инстанций отправили в столицу пробы с полученной нефтью. Состав же ее подозрительно оказался точь-в-точь как в Бакинской, даже лучше.
– Чудесно!
– Им никто не поверил. Бдительность в 1937-м у нас была на высоте! Да и дебит скважины буровики Кошельца завысили в несколько раз. Махновщина какая-то. Фальсификация! Вредительство! Поделом!!
– Как вам не стыдно? Вы же геолог!
Минаев спокойно продолжал:
– Кошельца спасло лишь то, что он во время данных событий лежал в больнице…
– Я преклоняюсь перед этим человеком и его людьми. Это настоящие герои!
– Игра с огнем к добру не приводит. Учтите!
– Ничего. Переживу. – Лузин резко крутанулся на стоптанных каблуках кирзачей и, не попрощавшись, толкнул кулаком дверь.
Через минуту Дусов увидел его в окно: он накатисто шагал к виднеющимся вдали решетчатым переплетам буровых.
– Демагог! Молокосос! – хлопнул ладонью по столу Минаев. – Зря Вы, Всеволод Викторович, церемонитесь с ним. Я это дело так не оставлю… С ним надо разговаривать другим языком!
Епихин молча листал письмо Лузина в ЦК…
Глеб жил в крохотной комнатушке общежития нефтяников.
В десятом часу, когда над пустыней опустилась лиловая, в желтом крапе, паранджа южной ночи, к нему заявился со свертком под мышкой Дусов.
Лузин лежал, не зажигая света, одетый на кровати, смотрел в потолок. – Не знаю, старик, когда теперь свидимся. Давай хлобыснем на прощанье по маленькой. Надеюсь, закусить у тебя что-нибудь найдется? – Дусов развернул сверток и поставил на стол бутылку коньяка «Ала-Тоо».
Лузин нехотя поднялся, включил свет.
Оба ощущали натянутость. Глеб еще во время разговора с Епихиным понял, кого именно поддерживает Дусов, а потому и не старался скрывать свою отчужденность к гостю. Что до Дусова, то он, напустив на себя беспечный вид, пытался хоть как-то скрасить неприятную атмосферу.
– Знаешь, Глеб, а я ведь – впервые в Средней Азии. Тут, промежду прочим, есть на что посмотреть. Особенно в Ашхабаде. Прямо на центральной улице – трамваи, «Победы» – и старик верхом на верблюде. Экзотика!
Лузин молча поставил на стол две пиалы и миску с сушеным урюком, достал из тумбочки твердые, как песчаник, лепешки.
Дусов обвел оценивающим взглядом комнату. Кровать, две табуретки, столик. На стене – карта Туркмении и большой портрет Губкина. Жидковато…
– Красиво тут у вас по весне, в особенности вечером. Нежарко, маки цветут прямо у буровых… – Дусов шагнул к окну. В лицо дохнуло прохладой и густым запахом нефти. – Пустыня… «Колыбель человечества», так называл ее Энгельс. Именно здесь люди впервые начали заниматься земледелием на орошенных участках, разводить овец. Древнейшая культура. Минареты, старые письмена. Алишер Навои, Авиценна… – Покосился на Лузина: – Почему не разливаешь коньяк?
Глеб булькнул из бутылки в пиалы.
– Ну, будем, – чокнулся с ним Дусов.
Выпили, закусили урюком. Лузин смотрел в угол и молчал. Ему не хотелось говорить. И то, что Дусов защитил диссертацию и шагнул вверх по служебной лестнице, не вызывало у него зависти. У каждого своя дорога. Жизнь есть жизнь.
Поглаживая кончик длинного носа, Дусов поглядывал вполглаза на Лузина. «Странно все-таки, получается, – думал, хмелея Дусов. – Почему я пришел к нему? Ведь он, по существу, – никто. Более того, он в опале. А я чувствую себя так, словно в чем-то завинил перед ним. Он диктует, а я слушаю. Смешно… Правда, когда надо было, – я сумел проявить твердость. Особенно в 1942 году… Нет, он все-таки неудачник. Рыцарь печального образа. Жаль немного его… Пожалуй, мы с ним никогда больше не увидимся… Впрочем, кто знает…»
– Ты, Глеб, не сердись на Минаева. Он очень раздражительным стал, заводится с пол-оборота. У него недавно разбились на вертолете два сына геофизика. Федор и Евгений. Вели аэрогамма-съемку в Якутии… Гавриил Захарыч целый месяц лежал в больнице. Сильное нервное потрясение… – Дусов повертел в руках пустую пиалу. Он ждал, что наконец-то заговорит Лузин. Но тот молчал.
– Зря ты, Глеб, отказался от предложения Епихина… Начальник экспедиции – это не начальник партии. Да и я бы помог… Упрямый ты…
– Тебе, значит, все равно, чем заниматься? – вспылил Лузин. – Лишь бы вверх, на Олимп, да?!
– Зачем же так узко мыслить, дружище? Мужик без честолюбия – ничто. Мы – не дети. Человек должен заниматься тем, что приносит обществу пользу. Нефть Южного бассейна – это реально. За это тебе люди только «спасибо» скажут.
– Ой, не надо. Оставь.
– Как знаешь, как знаешь… – Дусов обиженно сломал усики. В нем начинало набухать раздражение. Вдобавок еще и коньяк отдавал пробкой, а урюк был с песком. Настроение портилось с каждой минутой. «Чем идти сюда, лучше бы выспался в гостинице, завтра ни свет ни заря – в Баку», – подумал с досадой Дусов. Но уйти просто так было неудобно и, чтобы хоть как-то поддержать разговор, он спросил:
– Как там Нина? Где она?
Лузин долго катал по столу абрикосовую косточку от урюка, потом глухо обронил:
– Она уехала летом сорок третьего… Сразу же после того, как ты перевелся в Башкирию. С тех пор я о ней ничего не знаю…
– Так вы… официально развелись?
– Да. Она настояла на этом. Кому нужен зэк?!
– Вот как… – На гладко выбритом румяном лице Дусова проклюнулось сочувствие. Он грустно повел головой. Нескладно все у Лузина. Запутанно и нескладно!
Дусов хотел было снова плеснуть в пиалы коньяку, но Лузин угрюмо бросил:
– Не надо.
За какой-то миг их взгляды встретились, и Дусов ощутил, что его сочувствие не по душе Лузину.
– И все-таки, зря ты отказался от предложения Епихина. Такого шанса может больше и не быть. Минаев не любит, когда идут против его воли? У него большие связи в верхах. Тут уже тебе, Глеб, и Епихин вряд ли поможет…
У Лузина мелко задергалось веко, уши налились вишневым соком. Дусов вдруг почувствовал, что еще минута – и сидящий перед ним человек может, чего доброго, ударить его. Такое ведь было уже. Не с ним, правда, во было. Пора уходить. Каши с таким не сваришь. А на место начальника Южной экспедиции можно подыскать и другого. Страна большая.
– Прощай, Глеб. Пошел я.
– Валяй, – не поднимая глаз, буркнул Лузин.
2
Секретарь Таежноградского обкома партии Никанор Борисович Тобольский сидел в приемной заместителя Председателя Совета Министров РСФСР и задумчиво поглядывал на обшитую черным дерматином дверь. На коленях у него лежала кожаная папка, потрепанный журнал «Нефтяное хозяйство». Внешне секретарь обкома был спокоен, бесстрастен, и только тот, кто хорошо знал привычку Тобольского в минуты волнения потирать подбородок и приглаживать пятерней волосы, мог определить нынешнее его состояние. Да, сейчас Никанору Борисовичу было от чего волноваться! Сегодня в Совете Министров РСФСР должен решиться вопрос: быть Меюмскому району с его рыболовецкими поселками, большими и малыми деревнями, оленеводческими стойбищами, пушными факториями, леспромхозами, реками, озерами и марями, под которыми залегают, возможно, скопления нефти и газа, – или все это будет погребено под многометровой толщей воды? Идея затопления обширных пространств Меюма, образования огромного водохранилища и строительства на реке Обь гидро-электростанции нашла своих сторонников не только в министерстве энергетики, но и в Госплане, Госстрое, Совете Министров.