Всего за 149 руб. Купить полную версию
Она вскочила, невольно, неуклюже задев скатерть, и, хлопнув дверью, выбежала на улицу. Кофе, стоящий на столе, расплескался, и тут он заметил, что несколько капель попало на фотографию Дарумы, заполнили на миг пустые кукольные глазницы, а затем нехотя поползли вниз по странице, оставляя за собой рваный след.
Слеза ребенка
А. Блок, «Рожденные в года глухие…»Мы – дети страшных лет России…
Даже счастье всего мира не стоит одной слезинки на щеке невинного ребёнка…
Ф. Достоевский, «Братья Карамазовы»
– Дяденька, – маленькая девочка лет восьми, плача, загородила дорогу крупному молодому человеку лет двадцати пяти, – дяденька, пожалуйста, я кушать хочу…
Пробормотав что-то вроде «до чего дошли, детей отправляют деньги на водку просить», молодой человек вытащил из кармана десятирублевую бумажку и, вздохнув, вложил в протянутую ладошку.
Наблюдавшая эту сцену старушка в застиранном сером платке истово перекрестилась, словно пытаясь отогнать страшное наваждение; ее можно было понять.
На крыльцо магазина вышла продавщица, закурила и, сделав глубокую затяжку, вдруг обратила внимание на девочку, растерянно сжимавшую в кулачке десять рублей.
– Опять ты здесь, заморыш?! – сказала продавщица. И пояснила старушке, стоявшей неподалеку:
– Третий день уже сюда ходит.
– Денег просит? – жалостливо спросила старушка.
– Есть хочет! – отрезала продавщица и пожала плечами. – Родители, что ли, ее не кормят?
– Может, милицию позвать? – робко предложила старушка, поправив сползший платок.
– Да я, вот, тоже думаю, – согласилась продавщица. – Пойду-ка, сделаю ей сначала сэндвич, а заодно и в милицию позвоню.
Продавщица затушила сигарету и ушла, но минут через десять вернулась, подозвала девочку и дала ей кусок хлеба с маслом и колбасой.
– Спасибо, тетенька, – девочка тотчас перестала плакать, набросившись на еду.
– Кушай, заморыш, кушай, – продавщица погладила ее по голове. – Приедет сейчас милиция, разберется.
Помолчала и добавила, обращаясь на сей раз к старушке:
– А чего с ней разбираться? Родителей бы ее разобрать по частям, а затем снова собрать, чтобы винтики нужные в башку добавить!
…Вскоре приехала милиция. Девочку забрали, нашли родителей, вызвали социальные службы, устроили разборку, обещали наказать, если еще раз такое повторится. Случай «слили» в прессу, и труженики пера разразились гневным спичем в адрес нерадивых родителей, социальных работников и местных властей.
«Доколе, – писал один из журналистов, – продолжится в нашем городе растление малолетних, а власти, как всегда, безучастно будут взирать…» – а далее, разумеется, следовала обязательная цитата из Федора Михайловича Достоевского о том, что даже счастье всего мира не стоит одной слезинки на щеке невинного ребёнка…
Но дискуссия почему-то развития не получила, если не считать одного-двух писем, поступивших в редакцию. А там и другие, куда более интересные темы развлекли народ: депутата горсовета пьяным задержали, канализацию городскую прорвало, губернатор решил строить оперный театр, заезжая знаменитость из Питера начала репетировать в местном драмтеатре «Братьев Карамазовых»…
…Через неделю после того, как ее задержала милиция, девочка оделась в кофточку «для улицы», взяла с собой любимые игрушки, вытерла слезку из глаз и… шагнула вниз с пятого этажа.
Она умерла сразу.
Как позднее выяснило следствие, её родители, не замеченные в злоупотреблении алкоголем, почему-то запирали дочку в отдельной комнате и морили голодом. «Никто, ни милиция, ни органы опеки, ни школа, не предприняли ничего серьезного после того, как девочку задержали за попрошайничество.» – говорилось в следственном протоколе.
Впрочем, родители покойной, когда началась очередная шумиха вокруг самоубийства, объявили своим соседям:
– Вы это начали, теперь сами собирайте деньги на похороны, у нас нет средств…
…Интересно, каким образом в воспаленном сознании великого Достоевского родились пронзительные строки о слезе ребенка, способной перевесить всё счастье мира? Не тогда ли, когда ранним петербургским утром, настойчиво стучась в дверь к Тургеневу, он бахвалился, что растлил очередную малолетку?!
Нет, не тогда!
А тогда, когда он вместе с Тургеневым отправлялся в заведение мадам Жовини, где их уже ждал Куприн с еще ненаписанной повестью «Яма». Признаться, втроем они частенько устраивали журфиксы в борделе. Потому что Толстой говорил: «Нельзя порицать того, чего не знаешь!»
Краткое жизнеописание Кати Фроловой, которой внезапно наскучило жить
В. ТредиаковскийЕкатерина Великая – о! —Поехала в Царское Село…
В молодости Катя Фролова училась в физкультурном институте, занималась волейболом и легкой атлетикой, любила выигрывать соревнования и вкушать шум славы.
Фроловой прочили большое спортивное будущее, но однажды спорт наскучил ей, жесткие условия изматывающих тренировок стали в тягость. Она вышла замуж за приличного молодого человека, родила сына и года через два после родов взалкала новых ощущений. Муж Кати к тому времени занялся бизнесом, не совсем удачно, правда, но и особенно не прогорая. Но она, привыкшая во всем быть первой, решила изменить ситуацию, стать ледоколом, проламывающим путь к успеху. В ход было пущено всё: обаяние, связи, напор, умение атаковать и держать удар, способность резвого старта и резкого спурта.
У чиновников, от которых зависело решение тех или иных бюрократических вопросов, потели ладони, когда к ним в кабинеты входила, слегка покачивая бедрами, Катя Фролова. Они тотчас делались ручными, как дресированные крыски, подписывая любые документы и преданно и нежно заглядывая в глаза властной красавицы.
Впрочем, точно также вели себя и потенциальные партнеры ее мужа.
– Я, Катюша, без тебя на переговоры ни ногой, – говорил муж, улыбаясь, и это отнюдь не выглядело преувеличением; Катя не только принимала участие в переговорах, но и присутствовала при написании документов, заключении договоров и контрактов. Словом, дела фирмы резко пошли вверх, появились большие деньги, а вместе с ними и возможность жить на широкую ногу.
Подруги боготворили Катю, а мужчины нередко обращались за советом – как по бизнесу, так и личной жизни, зная, что весомое ее слово дорогого стоит. Не сговариваясь, друзья и близкие короновали Фролову на царство, называя не иначе, как «наша королева». И не то, чтобы она при этом зазналась, нет, и в мыслях не держала ничего подобного; разве что чуточку прибавилось властности и осознания превосходства. А с другой стороны, в самой глубине души, куда никто не допускался, завелся, завился вдруг безжалостный червь тоски. Всё повторялось до однообразия: встречи, переговоры, документы, фитнес, массажисты, косметологи, бассейн, поездки заграницу, вип-вечеринки, закрытые клубы, новая квартира, «шопинг», еще «шопинг», старые друзья с новыми проблемами, нужные люди со старыми связями, ну, совсем как у Чуковского-старшего – «Всё кружится, всё вертится, всё несется кувырком…»
Иногда по утрам, когда никого уже не было дома, Катя подходила к зеркалу, висевшему на стене, и долго всматривалась в свое изображение: из глуби амальгамы на нее смотрела незнакомая женщина с короткой, едва ли не вылизанной челкой, гневливыми глазами и матовой, словно мерцающей, кожей.
Вряд ли этот повторяющийся обряд можно было назвать самолюбованием; скорее, созерцанием, призванным привести к прозрению или – хотя бы – к озарению.
Озаренная лучами утреннего солнца, пробивающегося сквозь ажурные занавеси, Катя слушала своей внутренний голос, говоривший без умолку и невпопад. И также невпопад отвечала ему, единственному, никогда не вравшему.