Всего за 449 руб. Купить полную версию
– Хоть ты и гость, но я сейчас отниму у тебя белую чашку, – ни с того ни с сего сказал Хлюпа Туке.
– Почему? – удивился тот.
– Потому что я сильнее! – гордо выпятил живот Хлюпа.
– Да я тебе её и так отдам. Что, разонравился оранжевый цвет? Бывает. Я слышал, есть такая болезнь – кышья идиосинкразия. Это когда кышу кто-то или что-то очень не нравится. Говорят: «У меня на что-то там идиосинкразия». Ничего не поделаешь: болезнь. Главное, вовремя распознать, что тебе не нравится, тогда…
– Тогда можно забрать и поделить все Хлюпкины оранжевые жилетки и носки! – с энтузиазмом закончил Слюня.
– Нет-нет, я совсем не это хотел сказать, – возразил Тука. – Я хотел сказать, что тогда станет ясно, что ты любишь.
– Я люблю передники с карманами, – пробурчал Хлюпа, – про них рассказывал Ась.
– А что такое «передник»? – заинтересовался Тука.
– Глупый вопрос! Ты бы лучше спросил, что такое «карманы». Это гораздо интереснее.
– Что же это?
– Это то, куда можно складывать всё, что захочешь.
– И?..
– И носить с собой.
– Носить с собой? – засомневался Слюня. – Допустим, у меня есть енот. Ну зачем мне его класть в карман и носить с собой, если он может возить меня на спине?
– Енот большой и как пример не годится. Я говорю про разные там малюсенькие разности, – не сдавался Хлюпа. – Ма-а-алюсенькие такие, но которых очень много. Положил всё это в карманы и пошёл, а?
– Ужас! – передёрнуло от негодования Слюню. – Положил «много» в карманы и пошёл! Далеко ты с этим «много» уйдёшь? Да и зачем с собой таскать столько-то? Ты это «много» положи в большую супницу и крышкой накрой. А если не поместится, то в чайник. И никто не тронет это «много», потому что не найдёт. А не найдёт, потому что не догадается, что ОНО в чайнике.
Хлюпа сдвинул брови и сжал кулаки:
– Всё, Слюнька, всё! Сейчас я тебя точно отлуплю!
У Слюни задрожал подбородок, но он промолчал.
– Слова нельзя сказать этому Слюне, всё ему не так, – пожаловался Хлюпа. Потом он обернулся к брату и долго сверлил его гневным взглядом. – За твою вредность, Слюня, я тебе непременно наподдам. Да так, что ты улетишь вверх и размажешься по потолку! – Вдруг Хлюпина мордочка скуксилась, и он схватился за живот. – Ой! Ой! У меня на Слюньку уже начинается кышесинкразия.
Слюня стал раздуваться от злости. Его уши покраснели. Он угрожающе набычился, но в это время Тука тронул его за лапу:
– Слюня, дружище, передай, пожалуйста, чайник. Чай у вас замечательный. Выпью-ка я ещё чашечку.
Все опять расселись. Пять минут пили чай молча. Тука первым подал голос:
– Слюня, конечно, слабее тебя, Хлюпа. Но не легче. Если ты размажешь его по потолку, он когда-нибудь непременно отклеится и упадёт прямо тебе на голову. Так что лучше оставь эту затею.
Опять воцарилось молчание. Когда оно стало нестерпимым, Тука сказал:
– Кыши, вот вы знаете, что такое «близнецы»? – (Слюня и Хлюпа переглянулись.) – Это такое удивительное явление природы. Феномен. Два кыша вылупляются из одного яйца. Яйцо – чудо, а два кыша в одном яйце – это два чуда сразу. А потом эти феномены дерутся друг с другом, не моют посуду и не стирают носки. Обидно, кыши. Ну да ладно, за окном уже темно. Давайте спать ложиться. Чья эта оранжевая кроватка? Твоя, Хлюпа? Я, пожалуй, на неё и лягу. Тебе ведь разонравился оранжевый цвет, так чего зря мучиться? А мне всё равно… вымою уши – и на боковую.
Глава седьмая
Птичка Сяпа
Кто сглазил Сяпу?
Что Сяпа за птица?
Ась умный, он разберётся
Как мы уже говорили, самым красивым деревом на холме был одинокорастущий Дуб. Он и Тука были давними друзьями. Дуб укрывал малыша от непогоды, подкармливал желудями и терпеливо выслушивал лесные новости. Тука ставил вокруг Дуба обереги от молний и ласково называл его «Моё Дерево».
Однажды ранним апрельским утром Туку разбудил громкий гомон синичек, галок и грачей. «Эй, лежебоки, просыпайтесь! Выбирайтесь из нор, порадуйтесь теплу, погрейтесь на солнышке!» – кричали птицы. Тука сытно позавтракал болтушкой из первоцветов, надел жилетку, шарф и вышел на улицу.
– Привет, Моё Дерево! – крикнул он Дубу.
Дуб в ответ помахал кышу крепкими ветками. Тука огляделся. Мимо пролетело жёлтое облачко ольховой пыльцы. Мелькнула и пропала бабочка-крапивница. Глубоко вдохнув горьковатый запах набухших дубовых почек, кыш потянулся. «Ах, весна, сколько у тебя припрятано сюрпризов! Каждый день что-то новенькое. То склон зазолотится мать-и-мачехой, то меж камней распустятся разноцветные крокусы. А сегодня вот роща забелела ветреницами, будто снег выпал, – красота!» – подумалось кышу. Сегодня у Туки было прекрасное настроение. Ну как не разделить его с друзьями!
Дверь Туке открыл друг Сяпы Бибо. Он был бледен и немногословен:
– Сяпа заболел.
– Шутишь? – рассмеялся Тука. – Чтобы кыш, да заболел! – Но, заметив суровость в глазах соседа, прикусил себе язык. – Что с ним, Бибо?
– Не знаю, – ответил тот, – сидит и молчит. Только кукукает. Ку-ку да ку-ку.
– Страшное дело! – всерьёз испугался Тука. – Может, его кто-то сглазил? Вот, скажем, недавно Сяпа усыновил одинокого Сурка. Тот теперь ходит за Сяпой хвостиком, глаз с него не сводит.
– Что ты, Сурок добрый, а сглазить может только злой. Скорее всего, Сяпа объелся. Он ведь любит поесть. Может, сбегать к старому Асю? Пусть выкопает Книгу Мудрости, дело-то серьёзное. В книге есть про всё, даже про то, как лечить Сяпин живот, – сказал Бибо и тихо вздохнул.
– Послушай, – прошептал Тука, – а вдруг Сяпу куснул ядовитый паук или клещ? Сяпа часто играет с разными насекомыми. И любит поспать на солнечной лужайке у большого муравейника. Какой-нибудь бродячий муравей запросто мог заползти в его ухо и заблудиться там… внутри.
– Вряд ли. Тогда бы Сяпе нездоровилось уже вечером. А вечером с ним было всё в порядке. Мы допоздна играли в «шишки-камешки», смеялись, ели желудёвые лепёшки. Сяпа съел пять, я – три. Хнусь зашёл – тоже угостился. Очень вкусные были лепёшки. А после чая мы разбежались по хижинкам спать.
– А корни наперстянки не грызли?
– И ядовитые корешки не грызли, и в холодном ручье не купались, и ворон не дразнили. А Сяпа всё равно заболел. И вдобавок я так глупо пошутил сегодня… – Бибо виновато потупился.
– А ну выйдем! – Тука подтолкнул приятеля к выходу. И уже на крыльце, плотно прикрыв за собой дверь, потребовал: – Рассказывай, Бибо, рассказывай!
– Значит, так: проснулся я рано, умылся, сделал зарядку, позавтракал и побежал сюда, на этот берег Шалуна, разбудить Сяпу-лежебоку. Вошёл в дом и сразу понял: что-то с Сяпой не так. Обычно на рассвете его даже вороний ор не разбудит – у Сяпы утром самый сладкий сон. А сегодня наоборот. Прихожу, а он бегает по своей кухне, лапами машет и кукукает. Присядет, на минутку задумается… и опять давай бегать. Я тут возьми и ляпни: «Ты что, Сяпа, птичка?» А он мне: «Как ты догадался?» Я решил – шутит кыш! Говорю, смеясь: «Если ты птичка, то я бабочка. Значит, ты с завтраком, а я в дураках». Он как это услышал, так вздрогнул и затих. Вот так с тех пор и сидит.
Тука оглянулся. Сяпа действительно сидел у окна и задумчиво смотрел в небо.
– Что будем делать? – спросил Тука. – Может, умоем его родниковой водичкой, выльем её под ореховый куст и скажем: «Брошу под орехов куст, чтоб у Сяпы не болело, чтоб у Сяпы не щемило»?
– Это, конечно, не помешает. Но сначала надо докопаться до причины, почему он кукукает. Только как? Со мной он разговаривать не станет – обиделся. – Бибо почесал макушку. – Давай я совру, что иду за шишками для очага или к Асю за носками, а ты без меня попробуешь его выспросить, не болит ли у него живот.
Тука кивнул:
– Давай.
Кыши вернулись в дом. Там Бибо взял корзину для шишек и, от волнения всё перепутав, ласково сказал Сяпе:
– Сяпонька, я скоро вернусь. У тебя тут носки для очага кончились, так я к Асю за шишками схожу. – И ушёл.
Тука медленно обогнул кухню, поправил на столе скатерть, передвинул с места на место чашки. Приблизившись к Сяпе, он дружески похлопал его по плечу: