Всего за 419 руб. Купить полную версию
Чем ближе подходили они к лавке Мельхиора, тем хуже становилось девочке. Сначала у нее разболелась голова, потом начало стрелять в ухе. Она семь раз чихнула, а нижняя челюсть начала отплясывать такой танец, что Лоскутику пришлось ухватиться за щеку рукой.
– Зубы болят? – с сочувствием спросила дворняжка. – Однажды у меня тоже вот так разболелись зубы. Ноют и ноют. Просто лететь не могу. Что делать? Но я не растерялась. Тут же превратилась в лодку с парусом. А как известно, у лодки с парусом нет зубов. А раз нет зубов, то и болеть нечему. Жаль, что ты никак не можешь превратиться в лодку с парусом…
Но Лоскутик не слушала болтовню дворняжки. В конце улицы показалась лавка Мельхиора. Тут одна нога у Лоскутика почему-то перестала сгибаться, и Лоскутик принялась отчаянно хромать. Потом у нее так скрючило руку, что она просто не могла ее поднять, чтобы толкнуть дверь в лавку.
Но делать было нечего. Двенадцать собак стояли рядышком и влажно дышали на ее голые ноги. Колокольчик над дверью беспечно и радостно пропел короткую песенку, ведь ему было все равно, кто открывает дверь.
Лоскутик еще надеялась, что в лавке никого не будет. Но ей не повезло. На ее несчастье, Мельхиор и его жена были в лавке. Они так и остолбенели, когда Лоскутик вошла в дверь. Они были удивительно похожи на кота и кошку, которые застыли на месте, увидев, что наивный мышонок сам идет к ним в лапы.
– Пожалуйста, коробочку кра… – начала Лоскутик и даже не смогла договорить.
Лоскутик выронила серебряную монету. Монета покатилась по прилавку, делая круг. Лавочница быстро накрыла ее ладонью, как бабочку или кузнечика.
В ту же секунду Мельхиор крепко схватил девочку за руку. Лоскутик завертелась, стараясь вырваться. Если бы она могла оставить Мельхиору руку, как ящерица оставляет свой хвост, она бы это непременно сделала, даже если бы у нее не было никакой надежды отрастить новую.
Она дергалась изо всех сил, но Мельхиор держал ее крепко.
– Пустите! – закричала Лоскутик.
– Какая наглость… – прошипела лавочница.
– Жена, принеси плетку. Она висит за дверью, – ухмыльнулся Мельхиор.
Но лавочница не успела сделать и двух шагов. В эту минуту в лавку не спеша, одна за другой, вошли двенадцать белых собак.
В темной лавке как-то сразу посветлело от их белоснежной шерсти.
– Здравствуйте! – небрежно кивнула хозяевам дворняжка, даже не взглянув на Лоскутика.
Собаки принялись внимательно разглядывать товары, выставленные на полках.
– Не купить ли нам дюжину чашек? – спросил белый пудель с пушистой кисточкой на хвосте.
– Или ножницы подстригать шерсть?
– Может быть, сотню булавок?
– Ах да! Не забыть бы щетки и расчески! В прошлый раз мы забыли их купить.
Нет, собакам положительно нравилось разыгрывать из себя солидных покупателей.
– Впрочем, все чашки в этой лавчонке битые, – высоко подпрыгнув, презрительно тявкнула дворняжка.
– А ножницы тупые! – подхватил пудель с кисточкой на хвосте, взлетая к самой верхней полке.
– Булавки гнутые!
– Что за дрянная лавчонка! Все расчески без зубьев!
Двенадцать собак подошли поближе и оскалили белые зубы. Зубы были такие белые, как будто все собаки аккуратно чистили их зубным порошком утром и на ночь, не пропуская ни одного дня.
– А, вспомнила, – тявкнула дворняжка, – нам нужны краски!
– Краски! – зарычали разом все собаки, поставив двадцать четыре белые лапы на прилавок.
Лавочница тут же упала в обморок. Лавочник отпустил руку Лоскутика и, весь дрожа, покорно полез на полку, осыпая упавшую жену чашками, блюдцами, булавками, расческами и ножницами.
Он положил на прилавок коробку с красками. Было ясно, что сейчас он безропотно отдаст все товары, до последней иголки.
Надо признать, что Лоскутик не стала особенно задерживаться в лавке. Голова, руки и ноги у нее почему-то перестали болеть, чихать она тоже перестала, и, схватив краски, Лоскутик вихрем вылетела на улицу.
Глава 8
День рождения по-облачному
– Теперь куда? – спросила Лоскутик.
– Увидишь, – тявкнула дворняжка.
Собаки побежали по улице мимо кособоких домишек, державшихся только потому, что они никак не могли решить, на какую сторону им завалиться.
Впереди всех бежала трехногая дворняжка. Иногда она подпрыгивала и ласково лизала руку девочки. Язык у собачонки был удивительно влажный и прохладный.
Лоскутик шла не оглядываясь. Она не видела, что позади них, перебегая от дома к дому, крадутся Мельхиор и его жена.
– Эй, муженек, – прошептала лавочница, – откуда эта маленькая дрянь раздобыла столько белоснежных собак?
– Ума не приложу, – откликнулся Мельхиор, осторожно выглядывая из-за угла дома.
– К тому же эти собаки умеют летать, – добавила лавочница, прячась за забором.
– Постой-ка, жена… – Мельхиор ухватил лавочницу за руку. – Полагаю, об этом надо доложить главному советнику Слышу, а то и самому королю. Нас за это похвалят, а глядишь, и наградят…
Наконец собаки привели Лоскутика на сухое картофельное поле.
– Познакомься, – с достоинством сказала дворняжка. – Это мой друг. Бывшее картофельное поле.
Но Лоскутик с оторопелым видом только молча смотрела на сухие грядки.
– Ну кланяйся же, – сердито шепнула ей дворняжка. – Скажи что-нибудь… Скажи, что рада познакомиться…
– Здравствуйте! – Лоскутик растерянно поклонилась картофельным грядкам. – Я очень рада…
Все собаки подбежали к дворняжке и, путая лапы и головы, стали сливаться вместе во что-то одно белое и непонятное, из чего постепенно вылепилась голова с двумя косицами и широким носом, толстый живот со связкой ключей на поясе, напоминающий живот Мельхиора, и кривые ноги с торчащими коленками – точь-в-точь ноги лавочницы.
– Ну, теперь огорчи меня чем-нибудь, – вздохнуло Облако, – мне сейчас надо как следует огорчиться.
– Огорчиться?! – удивилась Лоскутик.
– Ой, какая ты скучная! – нетерпеливо воск лик-нуло Облако. – Ну конечно, огорчиться, а то как же? Тогда я заплачу – и пойдет дождь.
– Но я не хочу тебя огорчать! – взмолилась Лоскутик. – И мне не нужно этого… ну, твоего дождя. Я не знаю, какой он.
– Кончай болтать! – нетерпеливо громыхнуло Облако. – Давай огорчай!
– Но я не знаю как, – растерялась Лоскутик.
– А все равно. Ну хотя бы скажи: «Я тебя не люблю!»
– Я тебя не люблю… – послушно повторила Лоскутик.
– Что?! – Брови Облака поднялись и сошлись на лбу уголком. Облако моргнуло, слезы так и потекли из глаз. – Я так и знало, что все кончится плохо. Но я надеялось… Думало, мы на всю жизнь…
Облако взмыло кверху. Лоскутик попробовала удержать его за ноги, но ухватила только мокрую пустоту.
– Постой! – крикнула Лоскутик. – Ты же само сказало, чтобы я это сказала!
– А ты бы не говорила! – гулко всхлипнуло Облако, поднимаясь еще выше.
– Имей совесть! Я же не знала, что ты огорчишься!
– Нет, знала. Я же тебе сказало… о… огорчай… – Голос у Облака стал похож на эхо, ветер нес его куда-то мимо Лоскутика.
– Так я же понарошку сказала! Не по-правдашнему!
Но Облако не отвечало. Оно вытягивалось, таяло.
Оно больше не было похоже ни на Лоскутика, ни на Мельхиора, так – на кучу белых перьев, выпущенных из перины и не успевших разлететься в разные стороны.
Чтобы не видеть этого, Лоскутик закрыла лицо руками. Она упала на сухую грядку и заплакала, кашляя от пыли.
– Что ты! Что ты! – послышался виноватый голос.
Лоскутика с головой накрыло что-то туманное, мокрое и тоже всхлипывающее.
– Фу! От сердца отлегло. А то, как ты сказала «не люблю», я чуть не испарилось. Есть на свете слова, которые нельзя говорить даже понарошку. Наверно, это и есть как раз такие слова.
Облако высморкалось в свой талантливый носовой платок, глубоко вздохнуло и перестало всхлипывать.
– Как же мне теперь огорчиться?
Облако задумчиво огляделось кругом, подперло щеку ладошкой и вдруг радостно заголосило:
– Бедные вы грядки картофельные! Сухие, разнесчастные! Ничего на вас не вырастет! Не будете никогда красивыми, зелеными!..