– Нет, меня не интересуют денежные знаки. Вообще-то, конечно, интересуют, но не в данном контексте.
Грамотные какие… говорят так красиво – заслушаешься.
– А что же тогда?
– А сам не догадываешься?
– У нас здесь что, эфир с Галкиным? Тогда мне нужен звонок другу или помощь зала. А лучше – возьму деньгами.
– Ты еще ничего не выиграл. И вряд ли выиграешь… Короче, хватит тут в остроумии соревноваться, я и так завис. – Булгаков сменил тон на жесткий. – Даешь какую-нибудь тему, а я даю возможность договориться с терпилами.
– Какую еще тему?
– Например, про Суслятина. Есть у меня подозрения, что живет он не на трудовую копейку. Совсем не трудовую. Или про Тихоню. Тоже очень перспективная личность, не говори, что не знаешь такого… Всё, естественно, между нами.
Этого следовало ожидать. Что они еще могут предложить? Или стучи, или плати.
Богатый выбор.
– А нет ли третьего варианта? – на всякий случай уточнил я.
– Конечно. Ты садишься.
– У меня есть время подумать?
– Да. Целая минута. – Булгаков перевернул сувенирные песочные часы, стоящие на столе.
Собственно, если бы я даже и хотел, то ничего бы про Геру не рассказал. Кроме того, что на зоне он приторговывал травкой, которую поставлял продажный прапор-вертухай. Но вряд ли этот наркотрафик заинтересует господина уполномоченного. Как и наши совместные вечеринки. С Тихоней тоже пусто. Тихоня на то и Тихоня – лишнего не сболтнет.
Когда упала последняя песчинка, я отрицательно покачал головой.
– Увы… Ничего не знаю. И рад бы в рай, да яйца не пускают…
– И рад бы, говоришь?..
– Да… И если что-нибудь узнаю, тут же… Вы понимаете…
– Я тебя за яйца не тянул. И за язык тоже.
Булгаков вытащил из стола чистый лист бумаги и положил передо мной. Затем протянул авторучку, стилизованную под ментовскую резинку, тьфу ты, дубинку.
– Сейчас дашь подписку. Что обязуешься сообщать мне о готовящихся или совершенных преступлениях. Потом я разрешу позвонить Суслятину, чтобы он договорился с потерпевшими.
– А нельзя обойтись без бумажных формальностей? Я вам и так расскажу.
– Нет, – жестко ответил Булгаков, – как только сдаешь что-нибудь серьезное, я возвращу бумагу тебе.
– А если, к примеру, я ничего не смогу найти?
– Придется постараться. Сам понимаешь, долго такая бумажка без дела лежать не может. Максимум полгода. А потом где-нибудь случайно потеряется. Например, в «Эрмитаже». Нет, ты пойми правильно. Я не сволочь и не беспредельщик. Но как иначе? Тебя выпусти без подстраховочки, а потом бегай, лови по всему Питеру. Согласись, не гуманно.
Н-да… Хорош выбор. Как у приговоренного к смерти. Что предпочитаете – топор или клубнику со сливками? Конечно, топор! Тонуть в сливках вкусно, но мучительно.
Будь на моем месте киношный или книжный герой, он скомкал бы бумагу и гордо швырнул в морду Булгакову, а авторучку-дубинку воткнул бы ему в глаз.
Но вся беда в том, что я не герой, а реальный человек, которому совсем не хочется в тюрьму. Я уже успел на собственной шкуре узнать, что такое «собачник», ШИЗО, маски-шоу, лагерная баланда и холод барака.
Поэтому я не комкаю бумагу и не использую авторучку в качестве заточки. Просто смотрю в глаза Булгакову:
– Слушай, отпусти меня, а? Ну, зачем я тебе сдался? Я помогу… Потом.
Булгаков несколько секунд раздумывает, постукивая зажигалкой по пепельнице, затем забирает бумагу и авторучку.
– Ладно… Пойдем.
Он встает из-за стола и подталкивает меня к двери.
– Я могу позвонить Гере?
– Я сам позвоню.
Он отводит меня в камеру.
На часах десять вечера. Вряд ли следователь приедет на ночь глядя. Значит, буду ночевать в чужой кровати. Хорошо бы это пошло в зачет двух суток[3]. Сомневаюсь, что Булгаков позвонит Гере и прочитает ему стихотворение про узника. Но даже если позвонит, Гера не побежит обрабатывать спартанцев, чтобы те забрали заяву. Ему девочки раны зализывают…
В общем, спокойной ночи, Павел Андреевич. Приятных сновидений.
Обидно, что не смогу вернуть Кериму тысячу. Не большая беда, конечно, но репутация пострадает, слухи поползут, таблоиды опять-таки…
Спал я, как всякий честный человек, снова оказавшийся за решеткой, плохо. Заснуть мешали мелкие насекомые и вопли невинных из соседней комнаты отдыха. Но под утро я все-таки вырубился.
Будь на моем месте граф Монте-Кристо, он рисовал бы план побега, подкупал охрану или обдумывал линию защиты. Но вновь напомню: я не герой. Я человек, которому немножко не повезло в жизни и который поставил на ней, жизни, маленький, но жирный крестик. И если вы случайно, поздним вечером в темной подворотне подойдете ко мне и спросите: «В чем смысл твоего жалкого существования, Павел?» – я, пожалуй, расплачусь.
Но на зону все-таки не хочу.
Глава 4
Сержант-дворецкий поднял меня в начале одиннадцатого. Завтрака и сигары не предложил. Голова была, как футбольный мяч – и так ничего, кроме воздуха, да еще и попинали…
Я снова оказался в оперативном кабинете. Окурков в пепельнице прибавилось. Лицо Булгакова не сверкало утренней свежестью – видимо, он вообще не ложился спать. Его настроение было под стать моей фамилии. То есть угрюмым.
Опер вытащил из стола изъятые у меня вещички – ремень с кобурой, мобильник, часы, шнурки и ключи от квартиры. Осмотрел телефон.
– У кого сорвал?
– Ни у кого. С рук купил у метро. Такой и был… Честно.
– Не возьмешься за ум, посажу. – Он швырнул вещички мне на колени. Забрезжила надежда, что на этот раз, кажется, пронесло. – Утром приходили потерпевшие. Заявили, что подрались между собой и претензий к тебе не имеют.
О, как! Похоже, я недооценивал Германа.
– То есть я могу уходить насовсем?
– Можешь… Хотя погоди. Личность ты перспективная, поэтому…
– В каком смысле перспективная? – испугался я.
– В прямом… Поэтому возьму-ка я тебя на личный профилактический учет.
«На учет возьмусь, но в тюрьму не пойду!»
Булгаков открыл сейф, достал цифровой фотоаппарат и бланк какого-то документа, изготовленного на ксероксе. Предложил мне встать к стенке. Хорошо, хоть не спиной. Прицелился и нажал спуск… Вспышка.
– Вообще-то фотографировать разрешено только с моего согласия. Права человека!
– Заткнись… Встань в профиль.
Спорить смысла не было. Повернулся. Состроил героическую рожу. Угрюмов-хан перед походом на Русь.
– Садись. – Булгаков убрал «мыльницу» в сейф и положил перед собой бланк. Заполнил шапку – мою фамилию и прочее. Позор! На дворе двадцать первый век, а сотрудник российской милиции от руки заполняет какие-то бланки вместо того, чтобы воспользоваться услугами Microsoft.
Когда он занес ручку-дубинку над графой «место рождения», зазвенел местный телефонный аппарат времен Берии.
– Да… Понял! Лечу!
Булгаков выдернул из сейфа пистолет, повернул ключ, выскочил из-за стола, положил бланк передо мной.
– Так, заполни сам, здесь ничего сложного. Оставишь на столе, дверь захлопнешь… Да… Ты, кажется, обещал помочь. Я очень надеюсь. Вот мой телефон. Не потеряй.
Он бросил на стол визитку с номером служебного телефона и исчез за дверью, оставив меня наедине с иконой святого Феликса.
Наверно, случилось что-то волшебное, раз он сорвался так быстро и даже не выгнал меня из кабинета. Очень неразумно. Ладно, я человек порядочный, хоть и судимый, но на моем месте мог бы оказаться проходимец или просто ворюга. А в милицейском кабинете всегда есть чем поживиться. Не столько в материальном плане, сколько в познавательном. Хотя…
Я окинул кабинет заинтересованным взглядом. Сейф, стол и пара стульев. На вешалке милицейская форма. Сейф закрыт, остается стол.
Я пересел на место хозяина, выдвинул ящик. Никаких отрезанных пальцев или изъятых брюликов. Кипятильник, стакан, лейтенантский погон, сборник застольных песен «За милых дам!», замусоленный уголовный кодекс и старый журнал «Вокруг смеха».
На огрызки карандашей, семечки, гильзы от патронов и мертвых тараканов я внимания не обращал.