Антология - Книга осенних голосов стр 15.

И пальцы были сном смешным,
Коротеньким, чуть-чуть усталым.
На них топорщились легко
Два перстня вянущих кристалла.
Два умирающих цветка,
Два сна в оправе неумелой
Смотрели влажно и светло,
Нагревшись на хозяйском теле.

Как голубела бирюза,
Как черен был гранат горячий!
Как пахнет морем от руки,
Как солон рот того, кто плачет!
И как не вынырнуть назад
Из тишины прикосновений:
И страшен пагубный гранат
И раковин немое пенье.

А дальше, задавая ритм,
Выпрашивая полномочья,
Маячит нежный чей-то лик
И взгляда отвести не хочет.

Зеркальный мальчик твой двойник
Иль женщина с усталым взглядом
Прильнут к тебе: ни книг читать,
Ни обниматься с ними рядом
Нельзя: замучают зазря,
Лишат избранника рассудка,
Но в темный сад под взором их
И сладко выходить, и жутко.
И пляж пустой начнет манить,
И зелень зеркала дневная
Они вошли и стали жить,
Твои слова перенимая.
Так, в звоне летнего житья
Сроднишься с ними: кожа к коже.
И лопнет вдруг металл оправ,
И камни выпустит наружу.

Сидеть вот так бы в тишине,
Как в ожидании исхода,
И алой искоркой кольца
Дразнить увертливую воду.
Чтоб на синеющей сосне
Кукушка спорила о вечном,
И с Ваших пальцев бирюза
Стекала в медленную речку.

Сожми меня в нагревшейся ладони:
Оттают пальцы, дернется щека.
Внизу текла, как водится, река.
Мы целовались на заросшем склоне.

Просыплется сквозь пальцы, как песок,
Наш сонный день, испачканный травою.
И этот идиллический кусок
Я заберу когда-нибудь с собою!

И вспомню, собирая чемодан,
И этот холм, и пригород, и речку
Распухший рот, разобранный диван
И бесконечный августовский вечер.

Дворик Смерть и улицу Прощаний

Он рисует, стоя у залива.

Эй, художник, нарисуй попробуй

Нас двоих, сидящих на карнизе.

Когда природа делает прыжок,
Тройной кульбит и кланяется в зал,
Ты видишь не табличку «Ад» иль «Рай»,
А попросту обычнейший вокзал.

Вот очередь, вот пирожки и квас,
Вот выход на платформы вдалеке.
А вот она: не поднимая глаз,
Пришла к твоей притронуться руке.

Последний раз! Вот вы идете с ней.
Ты говоришь: но где же ты была?
Как странно нам прощаться здесь с тобой,
Когда такие помним мы дела!

Подъездов темных нежное нутро,
Кинотеатры, скверы и дворы,
Пощечины, томленье у метро
Как часть не нами начатой игры.
Снег, поцелуев сумрачную рать,
Тюльпаны с клумб, сады, колокола
Как много я б хотел с собой забрать!
Но ты мне ничего не отдала.

Владей, владей. Без страха и стыда
Все забери, все унеси с собой.
Пускай роняет легкая рука
Шиповник алый, пепел голубой.
Пускай притронется к цветку, смычку,
Головке детской, маминой щеке.
Так бабочка спускается к сачку,
Самоубийца движется к реке.

Нарушен стройный горделивый ряд,
Уходит плавно из-под пяток твердь.
И птицы вместе с ангелами спят,
Не помня про сегодняшнюю смерть.

Шиповник алый на плечо.
Янтарь ворованный на шею.
Я новобранец. Я терплю
Дожди, пощечины, траншеи.
И с губ сорвавшийся укор,
И взгляды «чем он пригодился?»
Но горд я, как наследный вор,
Наследного сместивший принца.

Герр генерал! В твоем строю
Я ниже всех и неумелей.
И маки душные цветут
И прорастают в слабом теле.
И колют злобные глаза
Моим завистникам и гончим.
И пышут жарко на груди
Моей ингерманландской ночью.
Твой дом так тих! Собачий вздох
С циновки на полу у двери
Доносится едва В саду
Украдкой скрипнули качели.
И нет ни мира, ни войны,
Ни покаяния, ни страха.
И жжет мне грудь в преддверье пуль
Заговоренная рубаха.
И кошка злобно щурит глаз,
Как будто чует мертвечину.
Герр генерал! Что ваша дочь?
Какой ей будет муж по чину?

Сейчас она лежит со мной,
Блестя и животом, и грудью.
Она умна, а я кретин,
Она инфанта, я отродье.
И в этом есть особый шарм.
Особый смысл, не видный глазу.
Ей мало лет. Она пьяна,
Из губ моих вкусив заразу.

И я люблю ее такой.
Орел с фуражки давит, давит.
Я с непокрытой головой
Бегу во сне. Мне сладок гравий,
Песок, дорога Я ушел!
Ушел. Ее забыл я сразу.
Я вспоминаю так давно
Одну услышанную фразу.
Про то, что время целовать
И уклоняться Так и было.
Я уклонился от любви,
Которая меня хранила.

И время капает в ладонь,
И новобранец спит в траншее.
Аквамарин в глазах твоих.
Янтарь обугленный на шее.

Танцы у окна, голубые плечи.
Синяя луна, желтый человечек.

Ружьецо-то возьми, дорогая, нажми на курочек.
Мы давно не стирали на речке кровавых сорочек,
Мы давно не копали, не мяли тяжелую глину.
В грудь не можешь зажмурься,
прицелься и выстрели в спину.
А любовь что любовь? Погорит, поискрит да остынет.
Можно выстрелить так, что никто никогда не подымет.
Не подумай, что встану: не встану и сниться не стану.
Серебро на лету, вот и пули сбиваются в стаю.
Догоняй! Новый год разбросает свои мандарины.
Елки вынесут прочь и погасят надолго витрины.
Пробежит запоздалый трамвай до ближайшего парка,
И от близости чьей-то вдруг станет дремотно и жарко.
Визг коньков на ветру, оседание огненной пыли,
Ледяные цветочки, снежинки на братской могиле.
И под лестницей школьной кружение в медленном вальсе,
До рассвета, который никто никогда не погасит.
Ленинград за окном весь испачкан в небесной лазури.
Кто-то выйдет на лестницу, встанет, устало закурит.
Кто-то выглянет вслед: ну и ночка сегодня, ребята!
И вернувшись назад, улыбнется гостям виновато.
Так не плачь! Что ж ты плачешь о том, что минуло?
Было сгинуло, будет так ветром надуло.
Не стыдись ничего. В этом вихре из рук на постели
Пляшет солнечный март и поют голубые метели.
Бродят тигры и волки, и сойки веселые скачут,
По проспекту летит без оглядки резиновый мячик.
И гитарный аккорд, взятый робко, становится громче:
Ночь прошла. Здравствуй, утро. Ты будешь короче.