– Он не сказал…
– Не передал? Зависть превращает ничтожество в подлеца! Как ты можешь жить с ним под одной крышей? Я же предупредила: «Олимпиада будет сегодня. Разыщи Саню хоть под землей!» Так и сказала. По телефону…
– Когда?
– Часов в десять утра.
– Я был у Саввы Георгиевича. Зеленый свет пробился наружу:
– Ты был унего ?
– Был.
На несколько секунд она забыла про олимпиаду. Затем снова вспомнила:
– И родственничек знал, что ты унего ? Наверху?
– Знал. Но, может быть, он забыл?
– Ты опять защищаешь подлость?! Она тебе нравится? Ты с ней согласен? Потому что своя… так сказать, братская, да?
Она бросила цветы на пол, словно плеснула красной краской или кровью в разные концы коридора.
– Нашей школе засчитали поражение. За твою неявку. Я сказала Марии Кондратьевне: «Пойдемте отсюда!», а она ответила: «Посижу до конца». Я думаю, не могла подняться Представляешь, какой подарок ты преподнес «начальнику школы». Скажет: «Естественно! В этом возрасте все путают, все забывают».
– Как же быть? – спросил я.
– Неявку не прощают даже заслуженным мастерам спорта и международным гроссмейстерам.
– Но пусть простят Марию Кондратьевну. Я объясню..
– Кому?!
Ожил дверной замок. Вернулись мои родители. Первой вошла мама, надышавшаяся по просьбе Саввы Георгиевича свежим воздухом. На плечах у нее был отцовский пиджак, поскольку на улице похолодало.
Мама, увидев нас в коридоре, вздрогнула. Заметила пятна гвоздик на полу и бдительно осведомилась:
– Вы вдвоем? А где Владик?
Она продолжала бороться за равноправие.
…Близнец пришел поздно. Ирина не дождалась его.
– Я голоден, – сказал Владик, обводя недоумевающим взором четыре стула, стоявших вокруг кухонного стола.
Если предстоял ужин, стол не выдвигался на середину кухни, а прижимался к стене, и мы умещались возле него на табуретках. Но во время домашних советов из комнат притаскивались стулья, и все члены семьи усаживались с четырех сторон. «Чтобы смотреть друг другу в таза!» – говорила мама.
– Садись, – предложила она Владику. И сразу стало ясно, что обвиняемым будет он. Близнец сел.
– Недавно ушла Ирина. Она рассказала нам, что сегодня в Доме культуры инженера и техника разыгралась ужасная история.
Хоть мама и усадила Владика на стул, хоть она и произнесла слово «ужасная», но голос ее тем не менее был довольно спокоен. Да и руки не метались, как загнанные. «Влияние свежего воздуха!» – решил я.
Но потом понял, что ситуация еще не до конца ясна маме, что она хочет в ней разобраться.
– Тебя предупреждали, что олимпиада, о которой я, кстати, ничего не знала, переносится с понедельника на воскресенье?
Следовательские нотки звучали в мамином голосе, но весьма приглушенно. Это были как бы вариации на тему об олимпиаде начинающих физиков, но еще не само произведение.
Владик задергал носом. Поправил очки в иезуитски тонкой оправе.
– А что такое? – спросил он, выигрывая время для раздумий.
– Повторяю, – сказала мама, – тебя предупреждали о том, что олимпиада переносится?
Следовательская интонация становилась все определеннее.
– Его предупреждали, – с тяжелым спокойствием произнес отец. – Это безусловно.
– Я хочу равноправия! – Мама протянула руки, ожидая, что искомое равноправие положат ей на ладони. – Почему ты, Василий, когда речь идет о Сане, исходишь из того, что он ничего дурного сознательно сделать не может, а в данном случае берешь старт с другой стороны?
Если маме где-нибудь и удалось добиться равноправия, так это на семейных советах: здесь не учитывался ни возраст, ни пол. Мы, школьники, могли спорить с отцом и даже с самой мамой, а они могли наступать друг на друга. Хотя отец ни разу этим правом не воспользовался. Ни разу… до того вечера.