«Какое ему дело до воздуха, которым дышит моя мама?» – подумал я.
– Это Валентина… Петровна, – сообщил Савва Георгиевич, словно я мог не узнать.
После имени он запнулся… Потому что отчество произнес для меня. Фотография перед его изголовьем, должно быть, появилась недавно. Иначе бы отец, который хоть и не часто, но поднимался на четвертый этаж, увидел ее, прочем, увидев, он мог подумать, что член-корреспондент испытывает к маме благодарность. И порадовался бы и нашу семью. Я знал характер отца.
* * *
«Человек одной страсти? – думал я о Савве Георгиевиче, покидая последний домашний совет. – Нет, не одной… Не одной!»
Отказавшись от консультации члена-корреспондента, решил развеять все свои физико-математические сомнеия с помощью Марии Кондратьевны.
Однажды я провожал ее из школы. Прощаясь, она повторила то, что я уже слышал от нее:
– Много говорю? Сейчас приду домой – помолчу. Если когда-нибудь захочется навестить меня… первый этаж, квартира три.
– Мы тоже на первом.
Но я ни разу не навестил ее. Мы чаще вспоминаем о человеке, когда он нужен нам, чем когда мы необходимы ему. Особенно если нет громких сигналов бедствия.
Но и на мои сигналы квартира номер три в тот день не ответила. Я долго надеялся, даже кнопка звонка нагрелась. «Может, не слышит?» – думал я. Приложив ухо к замку, я узнал голос радиодиктора, который сообщил, что к вечеру ожидается похолодание. Но шагов не было.
Я поплелся домой. Похолодание уже началось. «Мы будем ощущать все большее охлаждение к нам со стороны природы: человечество это заслужило!» – любил повторять Савва Георгиевич. Его предсказание, кажется, начало сбываться.
«А мама с отцом уехали за город, – вспомнил я. – По просьбе Саввы Георгиевича… Мама заботится о нем, он – о ней. И почему, интересно, перед его изголовьем не висит портрет какого-нибудь знаменитого физика – академика, лауреата? Значит, он хочет, начиная свой день, прежде всего видеть не соратников по общему делу и не умершую в лифте жену, а мою маму? Как я хоту видеть Ирину?..»
Я увидел ее сразу же, стоило мне войти в свой подъезд. Но еще раньше услышал:
– Все погибло! Ты убил Марию Кондратьевну!
–Я?
– Не сомневайся: именно ты!
–Я?!
– А кто же?
Глаза ее до того сузились, что зеленый свет вовсе исчез: путь к взаимопониманию был закрыт.
– Объясни… – все же попросил я.
– Это ты объясни!
Сквозь завесу неожиданности и волнения я сумел разглядеть, что у Ирины в волосах костяной гребень, что на ней платье, которого я раньше не видел, к нему приколота гвоздика, а в руке целый веер гвоздик. «Если бы я убил Марию Кондратьевну в буквальном смысле этого слова, она бы выбросила цветы», – успокаивал я себя.
– Что это ты сегодня… такая?
– Собралась приветствовать героя олимпиады.
– Она же завтра… в понедельник.
– Что-о?!
Ключ долго не находил своего места в замке. Наконец мы вошли в квартиру. Никого не было дома. Ирина могла не беспокоиться, что ее услышат, – и обрушилась на меня с еще большим негодованием:
– Перед такими соревнованиями надо устраивать обследование: у тебя злокачественный склероз!
– Почему ты так… говоришь?
– Потому что тебе дважды передавали, что олимпиада переносится на сегодня.
– На воскресенье?! Кто передавал?
– Один раз Мария Кондратьевна, а потом я.
– Каким образом… передавали?
– Через твоего родственника.
– Через Владика?!
– Ты же сбежал с физкультуры. Это был последний урок… Мария Кондратьевна специально пришла в спортивный зал, позвала твоего родственничка и сообщила ему.
– О чем?
– О том, что начинающие физики будут состязаться не в понедельник, а в воскресенье: это оказалось удобнее для членов жюри и для телевидения.
– Владик мне ничего не сказал.
– Что ты плетешь? Невообразимо! Я же напомнила ему.