Всего за 69 руб. Купить полную версию
Пришлось прибегнуть к силе закона. Я издала и дома, и в лицее указы со строжайшим запретом на употребление трех слов. На меня посмотрели с удивлением и продолжали страдать, носить одежду и купаться.
Тогда я прибегла к педагогическому воздействию и стала убеждать окружающих, что можно с таким же успехом мучиться, принимать ванну и носить платье. Меня недоуменно слушали, но лексику не меняли.
Я разъярилась. Злосчастные слова были в самом деле невыносимы. Жалостливый глагол «страдать» заставлял меня подпрыгивать до потолка. Выспренное слово «одежда», с его архаическим суффиксом, будило во мне зверя. А больше всего выводило из себя сладенькое «купать себя», которое, видите ли, бралось обозначать самое приятное, что только дано делать человеку в этой жизни.
Если кто-нибудь при мне употреблял проклятые слова, меня трясло. Люди пожимали плечами и упорствовали в своих лингвистических мерзостях. Я доходила до бешенства.
Только Жюльетта стала на мою сторону.
Это ужасные слова, сказала она. Лично я их больше никогда не произнесу.
Хоть кто-то любил меня на этом свете.
На рождественские каникулы старшего брата отпустили из бельгийского интерната, и он на две недели приехал к нам в Нью-Йорк. Узнав о моих вето, он тут же принялся повторять запретные слова по десять раз в минуту. Ему страшно нравилось смотреть, как я злюсь, он говорил, что я похожа на героиню «Экзорциста».
Две недели прошло, и его опять сослали на каторгу к иезуитам.
«Вот что значит нарушать мои законы», думала я, провожая глазами такси, увозившее его в аэропорт.
На мою беду, три ненавистных слова были очень употребительными. Не проходило и дня, чтобы они не впивались в меня, как шальные пули.
Будь эта троица другой, ну, скажем: «саркофаг», «цикута» и «отнюдь», мне бы жилось гораздо легче.
Однажды маме позвонил кто-то из лицейского начальства:
У вашей дочери непомерно высокое умственное развитие.
Я знаю, невозмутимо ответила мама.
Вы не думаете, что она от этого страдает?
Моя дочь никогда не страдает, захохотала мама и повесила трубку.
Бедный педагог, вероятно, подумал, что в этой семейке все ненормальные.
На лето родители записали нас троих брата, сестру и меня в летний лагерь неподалеку от нашего домика в Кент-Клиффсе. Им хотелось погрузить нас в стопроцентно американскую среду, чтобы мы лучше освоили язык.
Папа отвозил нас туда в девять утра и забирал в шесть вечера. Каждый день начинался с идиотского обряда: чествования флага.
Все дети и вожатые выстраивались на лужайке вокруг мачты, на которую поднимали американский флаг. И сотня глоток молитвенно возглашала:
To the flag of the United States of America, one nation, one [9]
Дальше кишащая заглавными буквами (они выделялись и на слух) патриотическая белиберда переходила в неразборчивый восторженный рев. Мы с Жюльеттой и Андре возмущались: мы же не в Нью-Йорке, а в американском лесу, вокруг все настоящее, и вдруг такая чушь просто сдохнуть со смеху!
Мы тайком скандировали другие слова:
To the corn-flakes of the United States of America, one ketchup, one [10]
Вожатые окрестили нас болгарами так они расслышали, когда мы знакомились. Впрочем, они отнеслись к нам очень хорошо и говорили, что рады видеть в своем лагере детей из восточного мира:
Вам повезло вы узнаете, что такое свободная страна!
У нас были разные занятия для хорошей и плохой погоды. К счастью, лето стояло жаркое, и мы по нескольку часов в день упражнялись в верховой езде. Если же шел дождь, нас учили ткать попонки в стиле апачей или плести ирокезские украшения.
Питер, преподаватель американского ткачества (так назывался этот предмет), был ко мне неравнодушен. Он пользовался каждым удобным случаем, чтобы показать мне, как лучше расположить бусинки в ожерелье сиу, и говорил влюбленным голосом:
У тебя исконно болгарское лицо!
Я терпеливо объясняла ему, откуда я родом: из Бельгии, там пекут «спекюлос» и делают лучший в мире шоколад.
А столица Болгарии это София, да? умиленно спрашивал он.
Я больше не возражала.
Питеру было тридцать пять лет, а мне девять. У него был сын моего возраста, Терри, который никогда со мной не заговаривал, и я с ним тоже. И вдруг однажды Питер попросил папу позволить мне переночевать у них дома, чтобы мы могли поиграть с его сыном. Папа согласился. Я ужасно удивилась: если Терри действительно хотел со мной дружить, он это очень здорово скрывал!
На другой день Питер повел меня к себе. На стенах в его домике висели апачские попоны, а его некрасивая, но добрая жена носила чейенские украшения. Я смотрела телевизор с Терри, но мы по-прежнему не перемолвились и словом.
Ужин был жутко невкусный. Гамбургеры с пеммиканом, приправленные какой-то пастой не иначе как из сушеных пауков. В честь Болгарии подали йогурт, и Питер извинился за то, что он недостаточно исконный (его любимое словечко).
Потом меня отвели в большую спальню, где стояла одна кровать и больше ничего. Мне показалось странным, что меня не уложили вместе с Терри, но так было даже лучше. Я надела пижаму и легла.
И тут вошел Питер, неся в руках что-то большое, завернутое в материю. Он сел на кровать рядом со мной и торжественно снял тряпку с предмета, оказавшегося солдатской каской: