Всего за 400 руб. Купить полную версию
Вознесенский Андрей Андреевич
ПАРИЖ БЕЗ РИФМ
Париж скребут. Париж парадят.
Бьют пескоструйным аппаратом,
Матрон эпохи рококо
продраивает душ Шарко!
И я изрек: «Как это нужно
содрать с предметов слой наружный,
увидеть мир без оболочек,
порочных схем и стен барочных!..»
Я был пророчески смешон,
но наш патрон, мадам Ланшон,
сказала: «0-ля-ля, мой друг!..» И вдруг
город преобразился,
стены исчезли, вернее, стали прозрачными,
над улицами, как связки цветных шаров, висели комнаты,
каждая освещалась по-разному,
внутри, как виноградные косточки,
горели фигуры и кровати,
вещи сбросили панцири, обложки, оболочки,
над столом
коричнево изгибался чай, сохраняя форму чайника,
и так же, сохраняя форму водопроводной трубы,
по потолку бежала круглая серебряная вода,
в соборе Парижской богомагери шла месса,
как сквозь аквариум,
просвечивали люстры и красные кардиналы,
архитектура испарилась,
и только круглый витраж розетки почему-то парил
над площадью, как знак:
«Проезд запрещен»,
над Лувром из постаментов, как 16 матрасных пружин,
дрожали каркасы статуй,
пружины были во всем,
все тикало,
о Париж,
мир паутинок, антенн и оголенных проволочек,
как ты дрожишь,
как тикаешь мотором гоночным,
о сердце под лиловой пленочкой,
Париж
(на месте грудного кармашка, вертикальная, как рыбка,
плыла бритва фирмы «Жиллет»)!
Париж, как ты раним, Париж,
под скорлупою ироничности,
под откровенностью, граничащей
с незащищенностью,
Париж,
в Париже вы одни всегда,
хоть никогда не в одиночестве.
и в смехе грусть,
как в вишне косточка,
Париж горящая вода,
Париж,
как ты наоборотен,
как бел твой Булонский лес,
он юн, как купальщицы,
бежали розовые собаки,
они смущенно обнюхивались,
они могли перелиться одна в другую,
как шарики ртути,
и некто, голый, как змея,
промолвил: «чернобурка я»,
шли люди,
на месте отвинченных черепов,
как птицы в проволочных
клетках,
свистали мысли,
монахиню смущали мохнатые мужские видения,
президент мужского клуба страшился разоблачений
(его тайная связь с женой раскрыта,
он опозорен),
над полисменом ножки реяли,
как нимб, в серебряной тарелке
плыл шницель над певцом мансард,
в башке ОАСа оголтелой
Дымился Сартр на сковородке,
а Сартр,
наш милый Сартр,
вдумчив, как кузнечик кроткий,
жевал травиночку коктейля,
всех этих таинств
мудрый дух,
в соломинку,
как стеклодув,
он выдул эти фонари,
весь полый город изнутри,
и ратуши и бюшери,
как радужные пузыри!
Я тормошу его:
«Мой Сартр,
мой сад, от зим не застекленный,
зачем с такой незащищенностью
шары мгновенные
летят?
Как страшно все обнажено,
на волоске от ссадин страшных,
их даже воздух жжет, как рашпиль,
мой Сартр!
Вдруг все обречено?!.»
Молчит кузнечик на листке
с безумной мукой на лице.
Било три
Мы с Ольгой сидели в «Обалделой лошади»,
в зубах джазиста изгибался звук в форме саксофона,
женщина усмехнулась,
«Стриптиз так стриптиз»,
сказала женщина,
и она стала сдирать с себя не платье, нет,
кожу!
как снимают чулки или трикотажные
тренировочные костюмы
о! о!
последнее, что я помню, это белки,
бесстрастно-белые, как изоляторы,
на страшном,
орущем, огненном лице.
«Мой друг, растает ваш гляссе»
Париж. Друзья. Сомкнулись стены.
А за окном летят в веках
мотоциклисты
в белых шлемах,
как дьяволы в ночных горшках.
Набоков Владимир Владимирович
ПРОВАНС
Как жадно, затая дыханье,
склоня колена и плеча,
напьюсь я хладного сверканья
из придорожного ключа.
И, запыленный и счастливый,
лениво развяжу в тени
евангелической оливы
сандалий узкие ремни.
Под той оливой, при дороге,
бродячей радуясь судьбе,
без удивленья, без тревоги,
быть может, вспомню о тебе.
И пеньем дум моих влекома,
в лазури лиловатой дня,
в знакомом платье незнакома,
пройдешь ты, не узнав меня.
Павлова Каролина Карловна
РАЗГОВОР В ТРИАНОНЕ
Ночь летнюю сменяло утро,
Отливом бледным перламутра
Восток во мраке просиял,
Погас рой звезд на небосклоне,
Не унимался в Трианоне
Веселый шум, и длился бал.
И в свежем сумраке боскетов
Везде вопросов и ответов
Живые шепоты неслись,
И в толках о своих затеях
Гуляли в стриженых аллеях
Толпы напудренных маркиз.
Но где, в глуби, сквозь зелень парка
Огни не так сверкали ярко,
Шли, избегая шумных встреч,
В тот час, под липами густыми,
Два гостя тихо, и меж ними
Иная продолжалась речь.
Не походили друг на друга
Они: один был сыном юга,
По виду странный человек:
Высокий стан, как шпага гибкой,
Уста с холодною улыбкой,
Взор меткий из-под быстрых век.
Другой, рябой и безобразный,
Казался чужд толпе той праздной,
Хоть с ней мешался не впервой,
И шедши, полон думой злою,
С повадкой львиной он порою
Качал огромной головой.
Он говорил: «Приходит время!
Пусть тешится слепое племя,
Внезапно средь его утех
Прогрянет черни рев голодный,
И пред анафемой народной
Умолкнет наглый этот смех».
«Да, молвил тот, всегда так было,
Влечет их роковая сила,
Свой старый долг они спешат
Довесть до страшного итога,
Он взыщется сполна и строго,
И близок тяжкий день уплат.
Свергая древние законы,
Народа встанут миллионы,
Кровавый наступает срок,
Но мне известны бури эти,
И четырех тысячелетий
Я помню горестный урок.
И нынешнего поколенья
Утихнут грозные броженья,
Людской толпе, поверьте, граф,
Опять понадобятся узы,
И бросят эти же французы
Наследство вырученных прав».
«Нет! не сойдусь я в этом с вами,
Воскликнул граф, сверкнув глазами,
Нет! лжи не вечно торжество!
Я, сын скептического века,
Я твердо верю в человека
И не боюся за него.
Народ окрепнет для свободы,
Созреют медленные всходы,
Дождется новых он начал,
Века считая скорбным счетом,
Своею кровью он и потом
Недаром почву утучнял»
Умолк он, взрыв смиряя тщетный,
А тот улыбкой чуть заметной
На страстную ответил речь,
Потом, взглянув на графа остро:
«Нельзя, сказал он, Калиостро
Словами громкими увлечь.
Своей не терпишь ты неволи,
Свои ты вспоминаешь боли,
И против жизненного зла
Идешь с неотразимым жаром,
В себя ты веришь, и недаром,
Граф Мирабо, в свои дела.
Ты знаешь, что в тебе есть сила,
Как путеводное светило
Встать средь гражданских непогод,
Что, в увлеченьи вечно юном,
Своим любимцем и трибуном
Провозгласит тебя народ.
Да, и пойдет он за тобою,
И кости он твои с мольбою
Внесет, быть может, в Пантеон,
И, новым опьянев успехом,
С проклятьем, может быть, и смехом
По ветру их размечет он.
Всегда, в его тревоге страстной,
Являлся, вслед за мыслью ясной,
Слепой и дикий произвол,
Всегда любовь его бесплодна,
Всегда он был, поочередно,
Иль лютый тигр, иль смирный вол.
Толпу я знаю не отныне:
Шел с Моисеем я в пустыне,
Покуда он, моля Творца,
Народу нес скрижаль закона,
Народ кричал вкруг Аарона
И лил в безумии тельца.
Я видел грозного пророка,
Как он, разбив кумир порока,
Стал средь трепещущих людей
И повелел им, полон гнева,
Направо резать и налево
Отцов, и братий, и детей.
Я в цирке зрел забавы Рима,
Навстречу гибели шел мимо
Рабов покорных длинный строй,
Всемирной кланяясь державе,
И громкое звучало Ave!
Перед несметною толпой.
Стоял жрецом я Аполлона
Вблизи у Кесарева трона,
Сливались клики в буйный хор,
Я тщетно ждал пощады знака,
И умирающего Дака
Я взором встретил грустный взор.
Я был в далекой Галилеи,
Я видел, как сошлись евреи
Судить мессию своего,
В награду за слова спасенья
Я слышал вопли исступленья:
«Распни его! Распни его!»
Стоял величествен и нем он,
Когда бледнеющий игемон
Спросил у черни, оробев:
«Кого ж пущу вам по уставу?»
«Пусти разбойника Варавву!»
Взгремел толпы безумный рев.
Я видел праздники Нерона,
Одет в броню центуриона,
День памятный провел я с ним.
Ему вино лила Поппея,
Он пел стихи в хвалу Энея,
И выл кругом зажженный Рим.
Смотрел я на беду народа:
Без сил искать себе исхода,
С тупым желанием конца,
Ложась средь огненного града,
Людское умирало стадо
В глазах беспечного певца.
Прошли века над этим Римом,
Опять я прибыл пилигримом
К вратам, знакомым с давних пор,
На площади был шум великой:
Всходил, к веселью черни дикой,
Ее заступник на костер
И горьких встреч я помню много!
Была и здесь моя дорога,
Я помню, как сбылось при мне
Убийство злое войнов храма,
Весь этот суд греха и срама,
Я помню гимны их в огне.
Сто лет потом, стоял я снова
В Руане, у костра другого:
Позорно умереть на нем
Шла избавительница края,
И, бешено ее ругая,
Народ опять ревел кругом.
Она шла тихо, без боязни,
Не содрогаясь, к месту казни,
Среди проклятий без числа,
И раз, при взрыве злого гула,
На свой народ она взглянула,
Главой поникла и прошла.
Я прожил ночь Варфоломея,
Чрез груды трупов, свирепея,
Неслась толпа передо мной
И, новому предлогу рада,
С рыканьем зверским, до упада
Безумной тешилась резней.
Узнал я вопли черни жадной,
В ее победе беспощадной
Я вновь увидел большинство,
При мне ватага угощала
Друг друга мясом адмирала
И сердце жарила его.
И в Англии провел я годы.
Во имя веры и свободы,
Я видел, как играл Кромвель
Всевластно массою слепою
И смелой ухватил рукою
Свою достигнутую цель.
Я видел этот спор кровавый,
И суд народа над державой,
Я видел плаху короля,
И где отец погиб напрасно,
Сидел я с сыном безопасно,
Развратный пир его деля.
И этот век стоит готовый
К перевороту бури новой,
И грозный плод его созрел,
И много здесь опор разбитых,
И тщетных жертв, и сил сердитых,
И темных пронесется дел.
И деву, может быть, иную,
Карая доблесть в ней святую,
Присудит к смерти грешный суд,
И, за свои сразившись веры,
Иные, может, темплиеры
Свой гимн на плахе запоют.
И вашим внукам расскажу я,
Что, восставая и враждуя,
Вы обрели в своей борьбе,
К чему вас привела свобода,
И как от этого народа
Пришлось отречься и тебе».
Он замолчал. И вдоль востока
Лучи зари, блеснув широко,
Светлей всходили и светлей.
Взглянул, в опроверженье речи,
На солнца ясные предтечи
Надменно будущий плебей.
Объятый мыслью роковою,
Махнул он дерзко головою,
И оба молча разошлись.
А в толках о своих затеях,
Гуляли в стриженых аллеях
Толпы напудренных маркиз.