Всего за 80 руб. Купить полную версию
Ты Сталин?
Петр Кириллович обомлел. Да что же это такое, и Егор, наверное, слышал. что это такое, провокация что ли?
Ты Сталин?
Снова беспомощно и безнадежно повторил цыган
Да ты что, ворюга! Да я тебя упеку, совсем спятил, мозги, что ли вместе с ногами отморозил! Ишь, гаденыш!
Цыган еще сильнее сжался, только одна нога, от мороза не поддающаяся никаким действиям, оставалась недвижной и синела в свете луны.
Егор, а ну давай его в повозку.
Как ни боялся кучер своего начальника, а связываться с цыганами ему не хотелось, нашлет еще чего-нибудь, такое племя, черное. Он отвернулся к лошади, втянул плечи и замер.
Петр Кириллович разразился грузинскими ругательствами, даже сплюнул, нагнулся к цыгану, схватил его.
Чего ты задумал, отвечай, бесенок?
Мне, дяденька, лошадь нужна. Как цыгану без лошади?
Тебе лошадь? Так ты у нас хотел забрать?
Тряс он паренька и от собственной злости взрывался еще больше.
Чего тебе лошадь?!
Цыган полный ужаса безотрывно смотрел прямо в глаза Петру Кирилловичу. Наконец крупные и грязные слезы покатились по щекам неудавшегося конокрада.
Дяденька не погуби!
Чего тебе лошадь?
Уже кричал Петр Кириллович, в эйфории гнева.
Дяденька, мечта это, мечта! В детдоме жил не было лошади у меня. Из вилки ножик сделал, пугнуть только и хотел. Лошадь бы заимел, мечта это! Никого у меня нет, только лошадь и была бы. Пощади дяденька!
Петр Кириллович отбросил парня на снег, вернулся к повозке, взял полушубок.
Прочь с глаз моих, чтобы не видел тебя больше!
Коротко рявкнул кучеру и пошел к цыгану. Укутал в овчину, поднял сильно и легко. Сели в повозку и покатили дальше, провожаемые растерянным Егором. Цыган всхлипывал, боялся глядеть на сурового дядьку. Потом сообразив что-то, вытащил из-за пазухи заточку и отдал своему спутнику, тот засунул ее за голенище сапога. Петр Кириллович уже успокоился и подумал что этот «ворюга» еще совсем мальчишка, глупый, но ведь вот и у него есть Мечта.
Поживешь в ламповой, на шахте, будешь работать. Пять лет проработаешь, дам я тебе лошадь.
Повозка катилась к шахте, край земли загорелся, и блики холодного света отразились в веселом глазе цыгана, скользнули по усмехающимся усам.
ПОРОДА
Линия железной дороги делила поселок на две неравные части. Механическую, меньшую, где стоял черной пирамидой терриконик, производственные здания, да большую, людскую, с 2-х и 3-х этажными крепенькими кирпичными домами. В человеческой все прорастало, зарастало, занимало всякий свободный уголок свежей июньской зеленью. По обычаю этих широт еще цвела сирень, наводила непогоду черемуха, невидимыми неброскими цветочками терпко пахла бузина. Во дворах, высоко подняв разноцветные нежные лепестки, буйствовала космея. День длился долго, совсем замирая в полуденные часы. Женщины, по обыкновению шахтерских жен, не работающие, с удовольствием занимались нехитрыми домашними делами. Оттого все деревянные лестницы подъездов были намыты и пахли свежестью, лавочки во дворах окрашены также, как и оконные рамы, а на веревках, натянутых тут же во дворе, выбеливалось на солнце великолепно отстиранное и накрахмаленное постельное белье и мужнины рубашки.
Особенно горделиво всегда висело, настиранное Людмилой. Они жили с мужем на втором этаже в двухкомнатной большой и светлой квартире, полученной главой этой маленькой семьи Леонидом, ставшим не по годам рано начальником смены на шахте. Окна двушки выходили во двор и сейчас, когда Людмила на кухне варила борщ, соседи могли наслаждаться пением
Во огороде бузина, а в Киеве дядька
Распевала женщина на выдуманную ей самой мелодию. Никакого дядьки в Киеве у них не было, зато в других и очень даже многих областях СССР, были, о чем и напоминали им в течении всего года. Людмила с Леонидом были гостеприимные, щедрые, а самое главное, женщина любила приезды этих родственников. Жизнь ее сразу приобретала новое наполненное звучание. Конечно, разница есть, или борщи варить и крахмалить, или обустраивать, развлекать, помогать. Ребенка не было у них, вот всю душу она в гостей вкладывала. Гости это понимали, ценили и пользовались. Тетушки сменялись дядюшками, сестры братьями, и все с чадами и домочадцами. И по большей части Людмилины родные. Так было принято у них в деревне, откуда она была родом. Леонид в привечании гостей от Людмилы не отставал. И привезет, и отвезет, да это и не трудно на своем Москвиче, и наливочкой собственного приготовления угостит.
А вот одного гостя, точнее гостью встречал хмуро и неприветливо. Зою Никитичну, мать Людмилы. Зоя Никитична имела пятерых детей, и вырастив их, свою жизнь решила пообустроить послаще. Год разделила на пять равных частей и проживала у каждого своего чада поболее двух месяцев, на полном довольствии. А Леонида считала самым богатым зятем. Известно всем, как шахтеры получают. За такую духовную дремучесть Леонид ее невзлюбил, а со временем что-то и с Людмилой поэтому стало разлаживаться. Каков поп, таков и приход. Всегда дочь по матери судят. Правда, то, что бог им ребенка не давал, смущало его душу. Скорее всего, он виноват, а она мается.
Людмила, конечно же маялась, и товарки ее надоумливали. Чтобы съездила в санаторий или дом отдыха. Там проще всего с мужчиной солидным познакомиться. А для чего же они эти санатории? Никого еще товарки не встречали, чтобы там здоровье приехал поправить. Так, наоборот, приезжают и либо сразу в ящик, либо на лечение. Ну, это про мужчин, конечно. Дамочки не пьют так, когда на волю выберутся. А для любовного пыла самое место. Ну, конечно, не для того, чтоб жизнь ломать, а Людмиле вот возможность ребеночка потом на руки взять. Путевку ей всегда дадут, мастеру, члену профсоюза. Главное, пусть Леонид отпустит. Людмила уверена была, что отпустит. Он добрый, временами ей даже казалось, что это и не доброта вовсе, а какое-то равнодушие. Но отпустит!