Алевтина Корзунова - Этажи. 1 (5) март 2017 стр 2.

Смерти, с которой приходится быть начеку,
С ней  с полудуру, не то с полупьяну,
Вовсе без всякого смысла сующей в живое клюку
Будь ты Баяном или Д» Артаньяном.

Страшно увидеть родное лицо,
С рыбьим негнущимся и ненавидящим глазом,
Залитый тусклою ряской, свинцом, холодцом,
Некогда ладный, брусничный, ликующий разум!
Страшно принять изменившего за своего,
Знать, что в бокале отрава. И выпить его.

Мы гуляем с Акакием,
На бульвар, на Манеж,
На крылатых с Исакия
Валит tombe la neige.
Нам в хорошее верится,
Нам вдвоём веселей
Он в кашне от Барбериса
И дубленке моей.

Он глядит у «Астории»
На хорошеньких дам.
А не верят которые,
Не компания нам.

Ни кожи у парня, ни рожи,
Кудрявый повытерся мех,
Но скачет шлимазанник Божий
На радость и этих и тех.
В четвёртом каком-нибудь акте
Достанут печали его
Клянусь, местечковый характер
Героя спасёт моего!
Он выскользнет льдинкою, рыбкой,
И с полным надежды мешком
Сверкнёт воробьиной улыбкой,
Одарит щербатым смешком.
Трепач, подмастерье, кузнечик,
Умелец вертеть вензеля,
В своём небогатом местечке
С красивым названьем Земля.

На полотно дороги грязное,
слетают листики осин,
художник их рисует красками
осенними один в один.

Он набок наклоняет голову,
густая борода, костюм,
и мысли он меняет черные
на множество прекрасных дум.

Картину сбудет за две сотенки
художник, четкая рука,
и сутки целые свободен он
и в эти сутки жизнь легка.

Искусство, как ты кормишь звездами
и как убийственны в наш век
мечты с колбасными обрезками,
а где-то счастлив человек.

Вор украл мой старый велосипед,
мне оставил голую цепь,
был он синий, звоночком звонилв белый свет,
я возила на нем картошку и хлеб.

У него багажник был на боку,
я возила в нем сок, молоко,
человечью свою мировую тоску,
пусть теперь он катает ее.

Съезжали днем на новую квартиру,
я оглянулась, в стенах были дыры,
белело на полу пятно ковра,
на всё взглянула взглядом маляра.

Народу меньше больше кислороду,
а дыры в стенках, это от картинок,
еще нашла я карт колоду
и в кладовой  чужой ботинок.

В Бостоне нету секрета
женщин, что прячут рецепт
черной смородины где-то
в ящике среди газет.
Тысячу раз проверяла
в шумном базарном ряду,
стынет стеклянная тара,
а продают ерунду.
Всё ананасы литые
в пестрой сухой кожуре,
как черокезы такие
с перьями на голове.

Нету ностальгии, милый брат,
может быть, была она, да вышла,
тучкой обернулась наугад
теплой забегаловкою ближней.
Здесь вот прогуляемся и мы
со своим английским спаниэлем,
слева  липы, справа  три скамьи,
в мокрую окрашенные зелень.
Будет от фонариков светло
и темно, и вновь светло навеки,
может быть, и нету ничего,
я заснула на сырой скамейке.
А проснулась, всюду холод, ночь,
дождь из ночи вырывают фары
и поэзии святая ложь
жить, страдать и мыслить приказала.

Дуновение севера
над моей головой
темно русой, рассеянной,
вполовину седой.

И бессмертное дерево
положило на грудь
свою сонную голову,
будто хочет уснуть.

Подержись, мое нежное,
мы стоим на ветру
с узелками заплечными,
я тебе говорю.

И давно уже хочется
позабыться мне сном,
в золотую обочину
утыкаясь лицом.

Прошу остановиться всех внизу,
минуту не возиться с телефоном,
сейчас я нечто важное скажу,
я тайну вам поведаю: над склоном 

великая луна открыла лик,
когда б глаза вы подняли над зданьем,
когда бы в ночь не опускали их,
мы все полны отчаянным сияньем.

Огромнейшим мерцаньем долгих лет,
пока сморкались и тащились в гости,
ведь если нас разрезать, брызнет свет,
какого никогда ни до, ни после.

Я знаю пару одну,
они гуляют, две тени,
пустым бульваром в длину
где сеет дождик осенний.

Он зонт раскроет над ней,
она слегка улыбнется,
на миг из мира теней
душа случайно вернется.

Один короткий просвет
с его вороньим базаром
И ради этих примет
рождаться не перестанем?

И там недолгий маршрут
бульваром в ночь напрямую,
напрасный, господи, труд,
но знаю пару такую.

«Откровение»

Дети в траве  Елена и Александр
И тут понимаешь: времени просто нет,
есть лишь подсолнух этот, попавший в кадр,
птицы полет, сияющий велосипед.

«Nikon» опустишь, подумав, что щелкать им 
бледным сачком ловить повсеместный свет
или же горстью черпать пастуший дым.
Времени нет, а значит, и смерти нет.

Сын машет палкой, смеется, чему-то рад,
дочка, присев, склонилась над муравьем.
Новое небо вплывает из тайных врат,
ну, а земля 
на ней мы и так живем.

А на лбу у него светится слово «жизнь»,
в голове  стекляшка, в груди  лоза.
 Вот слеплю, и будет он нам служить, 
говорит мне сын, тревожны его глаза.

 Будет нас спасать от любой войны,
будет гнать подальше от нас беду.
 Саша, сколько света и тишины вон,
в апрельском облаке и в саду.

Дался тебе этот глиняный истукан!
Вон, перо спускается по лучу

Ухожу.
Наливаю вина в стакан.
И курю, и думаю, и молчу.