Я читал где-то как писатель Ф. Абрамов перечитывал свой роман о деревне, вышедший в «Новом мире», и восторгался: «Неужели это я? Неужели это вышло из-под моего пера? Сильно, очень сильно. Нехорошо хвалить себя, но ей-богу, дух захватывает! А вечером я даже разревелся»
Я читал где-то как писатель Ф. Абрамов перечитывал свой роман о деревне, вышедший в «Новом мире», и восторгался: «Неужели это я? Неужели это вышло из-под моего пера? Сильно, очень сильно. Нехорошо хвалить себя, но ей-богу, дух захватывает! А вечером я даже разревелся»
Трудно представить в таком качестве Петра Алешкина, ибо для него главным было не себя показать дескать, вот как я умею написать, а рассказать о горькой жизни своей родной Масловки. А кто сейчас помнит книги Абрамова?
Красота прозы романа, ее неповторимое очарование не только в безупречном языке. Она в человечности, глубине и искренности каждого высказанного в слове чувства. Она в той внутренней «работе души» (Л. Толстой) автора, которая становится достоянием каждого, кто берет в руки его произведения.
Книга взывает к развитию нашего самосознания исторического, духовного, социального.
Сатирическая повесть «Судороги, или Театр времен Горбачева» о перестройке. Писатель сразу, своей крестьянской мудростью, раскусил всю лживость и комедийность наступившего времени. На примере Масловки он показывает эфемерность демократических реформ, их идиотизм.
Повесть написана озорно, с искрящимся юмором.
«Зал затихал. Как же тут не затихнуть? Человек, с которым ты только вчера раздавил бутылку под тополем у клуба, оказывается, правый консерватор. А человек, с которым ты только вчера возил навоз на огород, экстремист. Как же ты их сам не разглядел? Вот что делается! Экстремисты, демократы, консерваторы в Масловке завелись».
Побывавший в Москве у сына Мишка Артоня, набравшись новых веяний, решает во что бы то ни стало стать местным депутатом. Конкуренцию ему составляют сторож Васька Свистун и школьный сторож Захар Бздун.
«По причине выборов привезли водку и портвейн. Мишке передали. что Свистун без очереди влез, взял бутылку портвейна и за углом из горла выдул. Руки трясутся у него, серый весь. Грозится, если проиграет, бутылку об голову Мишки разобьет».
Мишка Артоня, впрочем уже Михаил Игнатьевич, становится председателем сельского совета. Спонтанно возникает шальная мысль о суверенитете Масловки. Многим она приходится по нраву. И вот, поскольку на территории деревни когда-то жили половцы, объявляется Половецкая республика со своим флагом, гимном и правительством. Кстати, в истории много чего переименовывали города и улицы, даже страны, но почему-то никто не догадался переименовывать реки. Так и осталась Волга, Ока, Алабушка
Но демократия требует духовности. И масловчане это понимают. С чего в Москве началась перестройка? «Вот три кита, без которых нет перестройки: во-первых, платные туалеты; во-вторых, конкурс красоты; в третьих, видеозалы с сексфильмами.
Верна! выдохнули одновременно парламентарии и министры.
С них и надо начинать, удовлетворенно сел на свое место господин Сергей Макарыч и с места добавил: А молоко, мясо, хлеб вещи семьдесят лет дефицитные, еще пятилетку-другую подождут!»
Масловчане, ломая закостенелый советский уклад, заодно ломают и свои традиции. До работы ли теперь! Они уж и забывают, что родились крестьянами, тянет на мировые горизонты.
Вспоминаются забавные слова Чехова из его записных книжек:
«До сих пор в деревне были только господа и мужики, а теперь появились еще и дачники. Все города, даже самые небольшие, окружены теперь дачами. И можно сказать, дачник лет через двадцать размножится до чрезвычайности. Теперь он только чай пьет на балконе, но ведь может случиться, что на своей одной десятине он займется хозяйством» Масловчане еще не превратились в дачников, но крестьянами они уже быть перестали.
Много смешного происходит в Половецкой республике: и платный туалет открыли, и свою революцию пережили.
Масловка это наша страна в миниатюре. Писатель в повести ставит одну большую проблему это народ как жертва и как опора перестроечной фантасмагории. Он показал как человек под влиянием всяческой бредятины сам становится провозвестником глупости.
Петр Алешкин наделен острым чувством гражданского самосознания. Смешное в жизни всегда вызывает в нем горькое раздумье о человеке, о его судьбе в современном мире, о нелепости общественного строя.
Если лишить искусство условности, оно потеряет свою сущность. Уже в самой идее перенесения жизни на страницы книги лежит ирреальность. Такой феномен, как время, даже у принципиального реалиста совершенно разрушает действительность, какой мы ее познаем в натуре, лишь только романист переносит время в книгу. Время в природе не имеет ничего общего со временем в романе, будь то у Толстого и Чехова, у Бальзака или Флобера, у Маканина или Алешкина. Неправдоподобие в искусстве неизбежно, и романист тем более художник, чем больше ему удается создать иллюзия правдоподобия. Это хорошо видишь, если сравниваешь, например, изображение смерти у Бальзака: что может быть нелепее длиннейших предсмертных речей-завещаний в романах Бальзака, если говорить о правдоподобии, каких только умозаключений не высказывает умирающая мадам Клаас в «Абсолюте», наставляя старшую дочь и своего мужа, маньяка-ученого! Но иллюзия действительности этой смерти делает свое читатель воспринимает смерть несчастной и верит реализму Бальзака. Любая смерть под пером Толстого настоящий реалистический шедевр рядом со смертями француза. И все же это лишь иллюзия правдоподобия. Даже смерть Карениной полна иллюзорных условностей, когда изображение смерти начинаешь поверять действительностью: в правду состояния героини не могли ведь входить мысли об этом состоянии Толстого, а в поведение Анны не входил взгляд на это поведение наблюдателя-романиста. Условность алешкинской повести напоминает мне условность булгаковского романа «Мастер и Маргарита». Та же естественность, так же сразу врубаешься в действие, не замечая, что оно неправдоподобно, фантастично.