Всего за 139 руб. Купить полную версию
протоиерей Владимир Чугунов
Запущенный сад
© В. А. Чугунов текст
© МОФ «Родное пепелище» дизайн, вёрстка
Деревенька
1
Всё это вспоминается мне, как во сне. Встают перед глазами дни моего детства, той счастливой поры, когда не помнишь, что было раньше, а что потом, и, в общем-то, это не важно, в памяти отчетливо сохранились всего лишь коротенькие эпизоды, но такой удивительной яркости, что хорошо помнятся даже запахи, выражения лиц, глаз, голосов, как это бывает только во сне.
Но сон этот детство, которое, чудится мне, начинается с того цветущего сада, за глиняной стеной хлева, с соломенной крышей, с того дубового бревна, на котором, отдыхая от косьбы, сидит дедушка Миша и, щуря подслеповатые глазки, смотрит на блестящую в грядках укропа, моркови, гороха росу. Я сижу рядом в чёрных трусишках, босенький, усердно натягиваю их на покрывшиеся коростами колени и зажимаю большим пальцем пупок, кажущийся мне чем-то лишним на моём гладком, сытеньком животе.
Что ты его припёр? Ай стыдишься? Не тро-ож, говорит дедушка. Ты, мил человек, через него мамку в утробе сосал, и это тебе знак, что «земля еси и в землю отыдеши», когда помрёшь.
Да разве я помру, деда?
Нешто ты лучше других? Все помрём, милок, говорит дедушка. Одни прежде, другие немного погодя, конец один.
Я вспоминаю серое лицо крёстного, которого хоронили прошлогод, как выражается бабушка, и спрашиваю:
И всех в гроб закопают?
Все-эх, равнодушно отвечает дедушка.
Я смотрю на него, и меня страшит его спокойствие.
Бабушка, половшая неподалёку морковь, с трудом разгибает спину и говорит:
Ты чего робёнку пугашь?
Чевой-то я его пугаю? возражает дедушка и ко мне: Ты ай напугался, милок?
Нек! храбро отвечаю я, и, задыхаясь от переполняющего меня чувства хвастливости, говорю: Я даже собаков не боюся, и коровов не боюся, и гусей не боюся, и волков не боюся
Пра-авильно, останавливает меня дедушка. Волков бояться в лес не ходить. А человеку нужно правильное понятие о жизни иметь. Так? Я согласно киваю. Во-от. А ну сказывай сию же минуту: отколь дети берутся?
Из животов! бойко отвечаю я.
Та-ак, одобрительно кивает дедушка. А каким Макаром они туды попадают?
Ветром надуло! отвечаю я его же словами, когда он на бабушкино сообщение о том, что какая-то «Евдокея опять забрюхатела», сказал: «Никак, ветром надуло».
Молодец!
Бабушка качает головой и безнадежно вздыхает. А я размышляю о том, что животы, вероятно, появляются у тех женщин, которые ходят разиня рот.
На горизонте, немного левее задымленного туманом солнца, из бобовой грядки показывается светлая и жёсткая, как солома, Сашкина шевелюра. Сашок мой двоюродный брат, я у него в гостях, ему пять лет, и он на год младше меня, под мышкой у него деревянная сабля, в руках бобы.
А-а, явился пропадущий? сразу же строжеет дедушка. А ну, живо сказывай, куда табак с протвиня подевался?
А я яму, сто ли, столозом нанималса? отвечает Сашок, жуя бобы и подшмыгивая зелёные сопли.
Чего-о?
Сево слысал.
Опять разговорчивый стал? Ну-ка, подь сюды.
Сас. Лазбезалса.
Видит Бог, не хотел, а всё же придётся тебя высечь.
Поплобуй только!
Еще как попробую. И отцу накажу, чтобы добавил.
Не сказыс.
Ещё как скажу.
А я тада тибя залезу!
Это ещё что за разговоры? возмущается бабушка. Ты что мелешь, изверг? Ты думаешь, с кем разговариваешь? Да я тебе сейчас Я те покажу
Она быстро пробирается меж грядок. Сашок летит сломя голову и ныряет в заднюю калитку. Захватив с бревна одежонку, бегу следом, зная, что сегодня ему попадет.
Прежде чем скрыться за баней, Сашок оборачивается и, размахивая саблей, кричит:
А твой сёлтов Хлусев кукулузы насазал! Э-э! И летит дальше.
Кукуруза больная дедушки тема. Дня не проходит, чтобы он не обругал и кукурузу, и «кукурузника». Сашок знает об этом, знает, чем досадить дедушке. Одним словом изверг.
На задах, за баней, недалеко от мусорной ямы, наш шалаш с видом на кукурузное поле. У входа огромное железное колесо от сенокосилки, которое мы недавно прикатили от колхозной конюшни. Внутри, на соломе, свёрнутый змейкой, с хлопком из настоящего конского волоса, кнут, которым Сашок хлопает, как заправский пастух, а я почему-то себе по голове, да так больно.
Холос, говорит Сашок, запихивая в рваную полевую сумку свежие початки кукурузы, к тете Массы ухозу, в голот. Вылосту, зынюу-усь, буду на масыне лоботать.
А меня покатаешь?
А как зы! говорит Сашок, подбирая сопли. Я слазу на двух масынах лоботать буду. На одной, как у дяди Толи.
У папы?
Ага. А на длугой, как у Петлухи в буквале «ЗИМ» называца.
Он тревожно прислушивается, поднимается и поддергивает штаны.
Наш нижний порядок вдоль одноименной деревне речушки, как все выражаются, Козэвки. Мы идём сначала задами, затем перебираемся по шатким жердям через речку, хотя есть нормальный деревянный мост, с перилами, и через бурьян поднимаемся на холм, где расположен верхний порядок. Внизу до рези в глазах сверкает Козэвка, заляпанная лаптями кубышек, на которых частенько дремлют жабы. Сашок безжалостно расстреливает их из рогатки, чтобы шёл дождь, а дождя всё нет. За деревней поля, сияющий, как осколок солнца в траве, пруд, тонкая прослойка леса, какое-то огромное село с голубенькой церковью, опять холмы и целые нагромождения облаков. Куда ни глянь кругом небо, просторы, подёрнутые сизой дымкой дали. И сердечко моё стучит от восторга, как у воробья.