Всего за 480 руб. Купить полную версию
И вот, дедуля приезжает! Я уже представил себе, как мы с бабушкой вылезаем с трамвая и идём на Московский вокзал, выходим на перрон а там, у вагона 7 «нумерация с головы состава», он нас уже дожидается. Лезем в вагон, в служебку, а там столько всяких лампочек и выключателей! и бабушка достаёт сумку с тщательно укутанной кастрюлькой, с тёплой еще манной кашкой! Дедушка с юности желудком тужил, и тёплая манная каша была для него вроде манны небесной. А потом медленно едем, на поезде! в депо, где мой дедушка ещё должен сдавать вагон. Затем мы с бабушкой берём корзинку с фруктами и отправляемся домой, снова на трамвае. А он приедет вечером с тремя флажками в кожаном чехле: красным, жёлтым, зелёным с жестяным «фонарьком», как его называла бабушка А в фонарьке том огарочек свечки а стёклышки красный, жёлтый, зелёный синий И с большими карманными серебряными часами!
Бабушка, а почему ты решила дедушке отвезти кашку, ведь он же неделю её не ел, потерпел бы до вечера. Да что ты, сыночек! похоже, мой довод ей не пришёлся по душе, ведь, ему ж для желудку хорошо горазд, а когда ишо вечер твой! Пущай с дороги-то и поист. Я ему всю жизнь кашку носила манную, когда работал, бывало
Бабушка, а где мой дедушка работал раньше? Ведь, он говорил, что вы в деревне жили.
А што, в деревне, поди, не работают? Вот и он работал, на железной-то, на дороге, стрелочником.
Мне и раньше доводилось слышать от дедушки о его житье-бытье в деревне. О том, как его учили грамоте: сперва старенький священник (восемь недель до Великого Поста), а затем ссыльный студент из Питера после (шесть недель). Пройдя этот курс деревенской науки, мой дедуля знал четыре действия (лишь на десять умножал с трудом, никак не мог поверить, что надо всего лишь нолик приписать) и две или три главы из «Евгения Онегина» наизусть! А «Бородино» полностью (чем я и сейчас-то не могу похвастаться)! С их деревни таких лишь двое было, и к ним ходили читать и писать письма со всей округи.
Бабушка, а ты расскажешь мне как нибудь Расскажу, сынок, кыль хошь.
А вечером, когда приехал мой «дедяка Митя», уж и не помню, почему я так его называл в раннем детстве, мы пили чай с пирожками (бабуля очень разбиралась в пирогах и была в этом деле отменная мастерица!) и, слово за слово, началась неторопливая беседа.
Дед, а не помнишь ли, когда мы познакомились-то в Порхове, на ярманке: в Маслену или на Светлой Седмице?
Чего удумала, старая, вспоминать ишо на ночь-то! «дешка» мой никогда, сколько помню, с бабушкой не ругался и даже голоса не повышал. «Старая» или «Катерина ты старая» были почти нецензурной бранью; и только сильно осерчав, на меня, скажем, он прибегал к более крепким выражениям, вроде «такую-то маковку». Я долго не мог понять, да и дедушка так и не объяснил, почему бабусю, которую соседки звали Шурой, он иногда обзывал старой Катериной. И лишь много лет спустя вычитал где-то: старыми Катеринами звали бумажные екатерининские банкноты с портретом императрицы, которые во времена Александра Первого ещё были в обороте, но считались уже ненадёжными, чуть ли не фальшивыми. Вот отсюда и пошло.
Дед, а не помнишь ли, когда мы познакомились-то в Порхове, на ярманке: в Маслену или на Светлой Седмице?
Чего удумала, старая, вспоминать ишо на ночь-то! «дешка» мой никогда, сколько помню, с бабушкой не ругался и даже голоса не повышал. «Старая» или «Катерина ты старая» были почти нецензурной бранью; и только сильно осерчав, на меня, скажем, он прибегал к более крепким выражениям, вроде «такую-то маковку». Я долго не мог понять, да и дедушка так и не объяснил, почему бабусю, которую соседки звали Шурой, он иногда обзывал старой Катериной. И лишь много лет спустя вычитал где-то: старыми Катеринами звали бумажные екатерининские банкноты с портретом императрицы, которые во времена Александра Первого ещё были в обороте, но считались уже ненадёжными, чуть ли не фальшивыми. Вот отсюда и пошло.
Бабушка вышла замуж рано, в восемнадцать, а дедушкка был на год старше. Жили они близ Порхова, у станции Дно, бабуся в Межничке, что на речке Дубёнке, впадавшей в Белку (приток Шелони), дедуся же, на взгорье, в Заячьей Горе, что в трёх верстах, ежели напрямки. У них протекала Ужинка, впадавшая в Полонку (другой приток Шелони). А, поженившись, обосновались в Межничке.
Через год Митюшка, бабушка никогда мужа не называла Димой (да и я с неприятием отметил как-то, что Дима ещё один вариант имени моего «дедушки Мити») так вот, Митя, знавший грамоту, устроился на железную дорогу стрелочником, на полустанок Вязье, что в версте от Межничка, ближе к Питеру. Вот об этом-то периоде их жизни, собственно, бабушка и поведала. Полился рассказ, и поплыли картины сельской нехитрой жизни
Шура встала уж засветло, с третьими петухами, ах, как бабушка, помню, хотела вновь услыхать петушков, ну хотя б ещё разок! подмела сени, вымыла пол в горнице, позавтракала: кружка молока да большой ломоть хлеба, испечённого вчера. Ну ещё мелко порубленная свежая капуста со сметанкой. Затем же поставила вариться кашку манную, на молоке, для Митюшки. Он вчерась на свадьбе гулял, у двоюродного брата. «Гулял» сильно сказано: Митя почти не пил совсем, и табаком не баловал. Так, посидел маленько, да и к дому, на службу надо вставать рано. Вот и ушёл с первыми петухами.