Дедушка Степан оказался на редкость способным и трудолюбивым, он не только все схватывал на лету, но и очень старался, учил слова, записывал в тетрадочку, и они подолгу с Карлом Иосифовичем упражнялись в устной речи. К концу заключения Степан уже с гордостью подумывал про себя, что попал он в тюрьму совершенно необразованным пролетарием, простым чаеразвесчиком (он работал на чаеразвесочной фабрике), а вернется интеллигентом, как Карл Иосифович Сафьяни - широко образованным человеком своего времени.
Он даже поделился с Карлом Иосифовичем своими мечтами, что когда он выйдет отсюда, то не составит ли Карл Иосифович ему протекцию на должность преподавателя иностранных языков, ну, он пока не знает куда - в гимназию или Московский университет...
- Да тебя, Степа, Кембридж примет как родного! - подбадривал его Карл Иосифович. - Я уж не говорю про Сорбонну.
И вот пришла им пора прощаться. (Дедушку выпустили намного раньше.) Обнялись они на прощанье, Степа чуть не плачет от благодарности к своему учителю - такие тот перед ним раздвинул неслыханные горизонты.
Гремя ключами, конвоир открыл тяжелую дверь.
И тут Карл Иосифович говорит:
- Степа, послушай, я перед тобой виноват.
И признается, что все, чему он его научил, - полная туфта, он это на ходу придумывал и шесть лет дурил дедушке мозги.
- Как? - проговорил изумленный Степан, буквально не веря своим ушам. - Вы же профессор!..
- Это моя кличка такая "профессор", - отвечает Карл Иосифович. - А сам я карточный шулер, карманник, мошенник и шарлатан. Плохо я поступил с тобой, он говорит. - Но ты, Степа, зла на меня не держи. У меня есть смягчающее обстоятельство: все, чему я тебя учил, мне потом самому приходилось заучивать, иначе нам бы с тобою не удавалось так ловко упражняться в устных беседах.
- Нет, это как понимать? - говорит потрясенный Степан. - Вы хотите сказать, что все, чему я учился шесть долгих лет - столь прилежно и старательно, - этого... вообще... нет в природе?!!
Карл Иосифович молча развел руками.
- Ни вашего "английского", ни "японского", ни "персидского"?.. Ни "древнегреческого", ни "итальянского"??? - перечислял Степан побледневшими губами, прямо на глазах из широко образованного человека своего времени превращаясь обратно в темного пролетария и простого чаеразвесчика.
- Степа, - сказал Карл Иосифович, отступая за конвоира, - прости, я хотел пошутить, я слышал, в тюрьмах давали подобные уроки интеллигенты и аристократы, если сидели с такими лопухами, как ты. Но ты, Степа, до того устремился к знаниям, что напрочь отрезал мне путь к отступлению. И тогда я сжег мосты.
- Ах ты, сукин сын! - закричал возмущенный Степан и только хотел Карла Иосифовича двинуть по физиономии, как внезапно от страшного потрясения в своем собственном сознании вдруг узрел природу Будды!
Тут в душе у него вместо жажды мести и безумного желания напоследок хорошенько отдубасить Карла Иосифовича расцвела звенящая тишина, мир, блаженство и великое сострадание к каждой маковке на Земле, в том числе и к вооруженному до зубов конвоиру и этой шельме Карлу Иосифовичу.
- Патриархи не обманули меня! - прошептал Степан, и стоит весь сияет, глаза вытаращил, с места тронуться не может.
- А ну, давай, выкатывайся! - сказал грубый конвоир и вытолкал его из камеры.
- Вот так номер! - удивился Карл Иосифович и стал дальше сидеть скучать.
12. Освободившись от омраченности иллюзиями, Степан Степанович Гудков стал еще больше любить ходить в гости, веселиться, гулять и выпивать. Причем на все случаи жизни у него были припасены какие-нибудь стихотворные приветы, довольно графоманские по форме и хулиганские по содержанию.
Скажем, шел он на именины. Тогда это звучало так:
Птичка какает на ветке,
Баба ходит за овин,
Разрешите вас поздравить
Со днем ваших именин.
13.