Тогда я отправилась на набережную, сама не понимая, куда иду. Я заметила мадам Обри, которая возвращалась с рынка. Не надо было, чтобы она меня видела, – я спряталась за какими‑то воротами.
Мадам Обри прошла мимо, я снова зашагала, двигаясь по направлению к острову. Мне хотелось звать на помощь, плакать, жаловаться маме. Я просто не знала, что делать, не понимала, что делаю сейчас.
И вдруг я столкнулась лицом к лицу с мадам Обри.
Ее заинтересовало, почему я здесь в такое время, –обычно в этот час я ехала в Оперу.
– Что ты тут делаешь, Дельфина? – спросила она. – Разве тебе не надо в школу? Может, маме стало хуже?
– Нет‑нет, ей лучше!
– Тогда почему у тебя такое выражение лица? Я уж подумала: что‑то случилось…
И она взяла меня за руку, чтобы отвести обратно на автобусную остановку. Как раз в этот момент большая машина выскочила с набережной де ла Турнелль, направляясь к Пти Пон. Я вырвала руку у мадам Обри, как будто испугавшись машины, и сказала какую‑то глупость:
– Мне надо вернуться домой, я забыла список покупок.
Мадам Обри тем временем уже сделала знак водителю.
– Не беспокойся, я сама этим займусь.
Автобус остановился, мне пришлось подняться в салон, и у меня просто не хватило сил прощально махнуть рукой мадам Обри, которая, улыбаясь, глядела, как я уезжаю.
Я показала свой проездной кондуктору. До Оперы. Опера! От одного этого слова мне становилось плохо, я снова и снова вспоминала о письме. Я перечитала его, и само письмо словно превратилось в экран, на котором танцевали какие‑то образы, напоминавшие мне о моих надеждах, моих ошибках, моем несчастье.
Сюзон ждала меня на остановке «Пале‑Рояль». Войдя в автобус, она села рядом со мной, ей не терпелось узнать, что случилось, потому что, ожидая меня, она пропустила уже два автобуса и теперь мы могли опоздать.
Опоздать!
Она спросила:
– Ты не заболела из‑за всего, что с тобой вчера сделали?
– Меня выгнали!
Сюзон вытаращила глаза:
– С ума сошла?
– Читай!
Я протянула ей письмо.
А автобус шел и шел своим маршрутом. Сюзон была потрясена:
– Бедненькая моя Дельфина! А что сказала твоя мама?
– Она не знает. Я унесла письмо. Не хочу, чтобы она знала…
– Но это же невозможно!
– Говорю тебе: не хочу!.. Вот не хочу и все! Мне стыдно!
Казалось, Сюзон и впрямь удручена.
– Но тогда всем должно быть стыдно!
Я спросила, что она сказала дома. Сюзон вроде бы смутилась:
– Ну… Ничего… В общем, я не сказала, что была с вами на крыше… Надо что‑то делать…
– Конечно!
И я предложила, чтобы все, кто был тогда с нами, сознались в этом: она сама, Кики, Клаудиа, Вера, Рейнетт, в общем, все.
Но эта идея моей подружке не понравилась, она и сама очень боялась и считала, что лучше выиграть время.
– Если даже мы все и признаемся, это мало что изменит… А вот если ты пойдешь к месье Барлофу…
– С ума сошла!
Но Сюзон так не считала. Она находила свою мысль гениальной и чрезвычайно гордилась ею.
– Вовсе не сошла с ума. Говорю тебе: иди повидайся с месье Барлофом. Он тебя любит, раз сам тебя выбрал. И он ни за что не согласится танцевать без тебя. Вспомни, как он говорил с нашей учительницей! Он же всемогущ, ты знаешь… На твоем месте я сейчас же пошла бы к нему. Он все уладит.
А может, это и неплохая мысль… Но какое испытание! Как признаться мэтру, перед которым я преклоняюсь, во всем, что я наделала? Что мне ему сказать?
Сюзон горячо откликнулась:
– Что‑что! Правду!
Но я так посмотрела на нее, что она промямлила:
– Ну, то есть… То, что ты говорила вчера… Все‑таки наказывать всех, если дело и так уладится…
Автобус подошел к площади Оперы.