Мне не хотелось говорить с ней. Она – еще больше, чем всегда, – напустила на себя ироничный и снисходительный вид, который действовал на нервы. Мне показалось странным, что она вдруг так заинтересовалась моими несчастьями. А она еще, к тому же, стала выпытывать, допрашивали ли меня, да что я говорила…
– Все время одно и то же.
– Будет гадостью с твоей стороны выдать остальных!
Да, ей‑то повезло, ей не в чем себя упрекнуть, этой Жюли! Мне не хотелось в этом признаваться даже самой себе, но я ужасно боялась наказания.
– Месье Барлоф утешит тебя…
Я подняла голову, чтобы лучше ее видеть. Я просто не узнавала Жюли, она напоминала мне змею.
Во дворе я снова встретилась с Сюзон, Верой, Кики и Рейнетт, и они мне показали: происходит то, чего я больше всего опасалась, – месье Обри беседует с мадемуазель Обер. Фредерик казался страшно удивленным. Так оно и было, ведь наша учительница наверняка ему все сказала. Теперь он знает, что и я была с Бернадеттой на крыше, а самое худшее – он знает, что я наврала ему.
Фредерик попрощался с мадемуазель Обер и быстро пошел в нашу сторону. Мои подружки, заметив это, поспешили отойти, потому что вид у него был очень недовольный. Он взял меня за руку и потянул за собой.
Вера и Сюзон издалека делали мне ободряющие знаки. Я доплелась за Фредериком до его машины. Он открыл дверцу и жестом судьи, наказывающего преступника, указал мне на сиденье. Я безропотно села в машину, сжавшись в комочек и ожидая упреков.
– Я знаю все! С чем тебя и поздравляю! А я‑то думал, ты мне доверяешь!.. Но все не так, ты солгала, провела меня, как последнего дурака!
– Это из‑за мамы…
– Вот еще! У тебя же хватило смелости делать глупости, почему же не хватило, чтобы сказать правду?
– Просто смешно! Ну при чем тут это?
Делать‑то глупости, может быть, очень приятно, а вот признаваться…
Мы ехали по Парижу, Фредерик молчал. Я рискнула спросить его, что он собирается сказать маме.
– Что ты лгунья… Что ты сильно провинилась… Что ты не заслуживаешь того, чтобы она тебя любила так, как любит!
Тут он на минутку остановился. Я вся дрожала. А он продолжил:
– Я мог бы и должен был бы все это сказать, но поскольку я – не доносчик, то ничего не скажу. Ничего. Я даже не увижусь с ней… Так ты будешь довольна?
– Довольна? О нет! Я вовсе не буду довольна!
Во‑первых, я никогда не считала Фредерика дураком, а потом… Если мама не увидит его, это ей совсем не понравится… Просто я не хочу, чтобы она знала правду! Не хочу плохо выглядеть в ее глазах, потерять ее любовь!
Мы добрались до острова Сен‑Луи. Вопреки обыкновению, вместо того, чтобы задержаться на нашем этаже, чтобы поздороваться с мамой, Фредерик оставил меня одну перед дверью. И удовольствовался тем, что сказал:
– Ты знаешь, что тебе надо делать!
Я знала, но мне это не подходило, и я решила по‑прежнему молчать.
Мама работала: она стучала на машинке, пытаясь хоть немножко наверстать упущенное за время болезни. Едва я успела войти, едва успела поцеловать ее, как она с очень серьезным видом стала вглядываться в меня.
– Ну, моя дорогая, что ты можешь мне сказать по поводу этого несчастного случая?
Я растерялась: откуда она узнала? И спросила об этом.
– Мамы знают все! – ответила она.
Конечно же, я сразу подумала о Фредерике. Но мама сказала, что прочла статью в газете, и показала мне газету. Действительно, там была заметка с жирно напечатанным заголовком: «ДРАМА В ОПЕРЕ».
Драма! Да, разумеется, это настоящая драма! Я попробовала сосредоточиться, чтобы прочесть текст.
«Две маленьких ученицы балетной школы Гранд‑Опера, нарушив правила, отправились играть на крыше здания.